Они втроем пили чай, Иза продолжала молчать, Аля тоже, говорила в основном мама. Про город, нового мэра, новые кафе и магазины, хотя сама она никуда не ходила, а все новости из реального мира ей пересказывала Иза. За окном разливалась темень, на слабоосвещенной улице не видно ни одного человека, а в квартире было светло, тепло и уютно. По-домашнему хорошо. В Питере никогда не было так хорошо. Только, может быть, с Матвеем в первый год их жизни вместе, но все равно совсем не так. «Это не повторимо и не воспроизводимо больше нигде», – подумала Аля.
Она даже хотела сказать вслух о том, как здесь хорошо, но молчала, боялась, мама или Иза учуют запах вина.
Мама попросила Алю рассказать о своей жизни в Петербурге, она ведь наверняка живет ту жизнь, о которой всегда мечтала, Аля сказала, что вообще-то устала и хочет спать, но завтра все расскажет. Упомянула только, что в этом году уже закончит диссертацию, а в следующем – получит степень. Мама поздравила Алю, Иза молчала, прятала за чашкой свои губы, но Аля заметила, что глаза ее улыбались.
Теперь Аля лежит в своей старой кровати и не хочет вставать. Голова болит от вина, но не сильно, начинать жить эту жизнь можно. Матвею она решает пока не отвечать, хочет написать, когда уже приедет на место. Хочет рассказать, как изменилась Лавела и еще наверняка много всего про Пинегу, но боится быть навязчивой, поэтому не растрачивает попусту общение с ним, будто ей отведена квота. Виктору тоже ничего не пишет. Пошел он. Но деньги за билеты она обязательно вернет. Хоть он потратил на нее гораздо больше. Но и она, наверное, тоже на него что-то потратила. Что-то от себя самой.
До поезда целых пять часов, до вокзала ехать минут пятнадцать. Надо вылезать из комнаты, весь день все равно в ней не просидишь. Аля тихо приоткрывает дверь, чтобы разведать обстановку. Как всегда тишина, мама с Изой, видимо, сидят по своим комнатам. Нет, с кухни слышатся голоса. Пахнет оладьями и кофе. Але не надо идти на кухню, чтобы понять, что там происходит: Иза печет, мама ест горячие оладьи, только снятые со сковороды, обжигая пальцы и язык. После Пинеги они вместе не завтракали. Алю совершенно не тянуло на выпечку, блины и пирожки. Но сейчас ей безумно хочется оладий со сгущенкой.
Она идет на кухню.
– Доброе утро, – говорит она.
– Посмотрите, кто наконец встал. Доброе. Кофе? – спрашивает мама. Она довольна, что снова можно шутить над тем, что Аля любит долго поспать в выходной.
– Да, спасибо.
Иза молча оглядывается к двери, бросает взгляд на Алю и возвращается к плите. Взгляд дружелюбный, теплый, почти горячий, как кофе и оладьи.
– У нас только растворимый, – говорит мама.
– Ничего. Я тоже только его и пью.
Мама достает старое блюдце, белое с золотым ободком, и кладет на него четыре пышных румяных оладьи. Иза напекла уже целую гору.
– Помню, ты не любишь горячие. Я положила те, что снизу.
Аля, довольная, что мама помнит, наливает на блюдце сгущенного молока.
– Я почему-то думала, ты приедешь с тем мальчиком.
Сгущенное молоко кажется приторным, будто сахар хрустит на зубах.
– Каким?
– Ну тем. С Пинеги.
Аля медлит.
– С чего это? Мы не общаемся.
– Очень жаль.
Аля не отвечает. Разговор вязнет. Вязнет и ложка в сгущенке.
– А с работой у тебя как?
– Она есть.
– Понятно… – мама смотрит на свои руки, будто в них может появиться тема для разговора, как цветок в руках у фокусника.
– Главное для меня сейчас – диссертация.
– Верно. Ты говорила, что в этом году закончишь. Какая у тебя тема? – Мама смотрит на Алю умоляюще, молча просит не отвечать односложно, рассказать хоть что-то о своей жизни.
– Я пишу про мифологию Пинеги.
– Да ты что?
– Да, я выбрала…
– Снова эта проклятая Пинега!
Возглас Изы отскакивает от кафельной стены и брякается на стол между Алей и мамой. Они смотрят друг на друга. Иза выключает плиту и выходит с кухни.
– Что опять не так? – спрашивает Аля.
Когда Аля приехала с Пинеги, после того, что с ней произошло в том лесу, она долго не могла вернуться к нормальной жизни. У нее было сотрясение, а еще ей бы, наверное, диагностировали посттравматическое стрессовое расстройство, если бы она обратилась к психотерапевту. Но она просто лежала дома в постели и почти весь август никуда не выходила. Она мало читала, потому что буквы расплывались, как в бабушкиной тетради с заговорами, и плохо спала. Погружение в сон иногда сопровождалось погружением в темную воду. А когда она просыпалась, ей казалось, что она лежит на земле, ее руки были холодными, а в ушах шелестела листва.
В конце августа травматолог сказал, что Аля поправилась, но сама она здоровой себя не чувствовала. Стала наблюдаться у невролога. У окулиста. Зрение село, ей прописали очки, она предпочла линзы. Память постоянно подводила, Аля забывала, что хотела сделать и зачем встала с постели. А самое главное, она так и не вспомнила, что случилось в лесу, как она выбралась из бора в Осаново и оказалась недалеко от Лавелы. Ей больше не хотелось сбежать в Питер. Ее устраивали кровать и обои в ее комнате.
