— А ты — стервятник, — сказал он Яблочкину, глядя как тот чистыми пальцами раздевает яйцо. — Добычи ждешь...
— А что? Надо жить, вывертываться!.. Дураков нынче не стало, — усмехнувшись ответил Яблочкин, пододвигая к себе стакан, — все едут, а тут пропадать, что ли?
«Так, значит, для тебя ремонтировали, страдали?» — подумал Стрежнев и тут же резко встал, неловко толкнул весь стол. Он забрал консервную банку, бутылку воды, что принес Семен, и молча ушел наверх, в рубку.
Не хотелось заваривать новой каши — ведь уж отработано все. Вышел срок! «Пусть, как хотят, — думал Стрежнев. — Сам черт не разберет, что у них делается. Но мне-то за какие грехи?!»
Семен тоже пришел в рубку. Видно, и ему было не сладко с новым капитаном.
Трудно, неуютно прожили они эту весну, но такого исхода не ждали. Что-то было не так, что-то надо было делать. А что? Обоим бросить катер, возвращаться в затон? Было жаль... и не только катера.
«А может, в самом деле, плюнуть на все? — успокаивал себя Стрежнев. — Ехать домой. Там дочь Нинка приехала из института, лимонов привезла... Отоспаться, помыться в бане... А начальнику сказать, пусть Семену скорее замену шлет. Да, так и сделать. Надо составить акт, позвать Олега, подписаться всем и — марш!.. А Семен как-нибудь дня-то три перетерпит. Акт старый валяется в тумбочке. Переписать, проверить, что совпадает, и все! Пожалуй, так и лучше. Пойду за линейным...»
Стрежнев завел двигатель, спустился еще ниже, чтобы поближе к конторе быть, пристал.
В рубку поднялся из кубрика Яблочкин.
— На, плавай... — сказал ему Стрежнев и скорее шагнул из рубки.
Семен удивленно глядел на Стрежнева, не отставал от него.
— Акт будем оформлять, — пояснил ему Стрежнев. — Да подписывать надо... Пойду за Олегом.
Яблочкин встал к штурвалу, а Семен подал на берег трап и придержал его, когда Стрежнев спускался, тяжело прогибая доски.
Пошел Стрежнев по луговине, услышал, как зафыркал, отваливая, катер, и не вытерпел, оглянулся.
Сиротой сидел на палубе Семен, он даже не уходил ни в рубку, ни в машинное, глядел вслед Стрежневу, будто провожая его навсегда.
И так сжалось внутри у Стрежнева, что он запнулся на ровном месте, затоптался растерянно, ища, где бы сесть...
Катер развернулся, устремился на ту сторону. Разбегался легко, красиво, со стороны и не подумаешь, что почти калека.
Стрежнев присел на камень и следил за катером, не зная, как быть. Жаль ему сделалось отдавать его в эти руки, жаль Семена... Жаль было и еще чего-то...
А вокруг был тихий солнечный полдень. Здесь, на берегу, за огородами и банями, не дуло, как на воде.
И Стрежнев сидел, грелся на солнышке, глядел вокруг: на церковь за рекой, на сиреневый березовый лесок внизу, в изгибе реки. Слушал, как там ремонтировали боны сплавщики — потюкивали топорами, и удары, усиливаясь берегами, отдавались, как в пустом.
Все было свое, родное...
Линейного Стрежнев не нашел, но, когда вернулся на катер, сказал в рубке, что тот скоро придет.
Яблочкин был в распахнутом кителе, уже освоился — ловко раскручивал штурвал, отчаянно дергал рычаг реверса и, как бы хвалясь перед пассажирами, покрикивал на Семена: «Убирай трап! Отдавай чалку!» И тут же, не дожидаясь, когда Семен справится с тяжелым трапом, отходил от берега.
Семен зло грохотал о железо палубы трапом и сразу скрывался в машинном.
Стрежнев спустился в кубрик. Надо было писать акт, а не писалось. Он взял с дивана рюкзак и стал в него складывать связанные валенки, мыло, полотенце... Потом достал из ящика тумбочки свои личные гаечные ключи, отвертки... Задумался: «Может, оставить?.. Нет, не оставлю, другому бы кому, а этому не дам... Семену? Ему тоже не надо, тоже уходит...»
В нетопленном ни разу кубрике было еще сыро, холодно, пахло непросохшей краской, утробным духом железного, всегда погруженного в воду жилища.
Только сейчас заметил Стрежнев всю неприбранность, сумрачность кубрика. Да и везде, на всей земле, казалось, сейчас так же холодно, неуютно-сиро.
Ему все еще не верилось, что вот он как-то сразу, будто шутя, стал свободен, и с него больше никто ничего не спрашивает и не спросит. Там, наверху, работает другой. И катер теперь тоже уже как бы ничейный, чужой, — и он, Стрежнев, к нему не имеет никакого отношения.
Оставив раскрытый рюкзак на краю стола, Стрежнев отвалился на спинку дивана, задумался.
