Ни Фэйни, ни Рой, ни другие, завороженно следившие за пляшущей Клэр, не приметили, как из темноты к костру вышли двое: один - широкоплечий и высокий, другой - маленький, согнутый. Только одна Мать увидела их, сделала было движение встать, но, очевидно, раздумала. А широкоплечий встал позади круга и так же, как Рой, принялся, не отрываясь, следить за танцем Клэр. И так же, как Роя, неодолимо забирало его, захватывало то, что он видел глазами, и то, что ощущал всем своим существом: жар костра и запах дыма, веянье гор и звезды, усыпавшие небо над головой. И в ответ росло и подымалось в нем что-то сильное, беспокойное, но вовсе не похожее на то, что испытывал Рой. Ни смущения, ни растерянности, только одна радость: очень бурная, очень молодая, очень влюбленная.
Но вот Клэр стала, горячая и запыхавшаяся. И сразу все захлопали, одобрительно закричали, и смущенная и радостная девочка наклонила голову.
Этьенну хотелось подойти к ней, сказать, как ему понравился танец и еще что-то. Но Точильщик уже потянул его за рукав.
- Идем к Марселине!
Пока они пробирались позади сидящих к старому дубу, их заметил своими острыми глазами Рамо.
- Эй, Лолота! - позвал он. - Теперь твоя очередь танцевать! Да не вздумай убегать, все равно мы тебя поймаем!
- Да, да, Лолота... Выходи, Лоло! - весело подхватили грачи, выпихивая в круг толстуху, которая отбивалась, хохоча и пряча лицо.
- Нет, так не годится! - закричала Клэр. - Мы должны просить Лолоту. - И Клэр, торжественно отвешивая стряпухе низкий поклон, сказала: - Гнездо и гости покорнейше просят мадемуазель Лолоту выступить и показать, как танцуют на ее родине, в здешних местах.
- Мадемуазель Клэр, что вы! - воскликнула Лолота. - Это вы танцуете, как артистка, а я не умею. У нас в деревне танцуют только "лягушку", да ведь это даже не танец...
- Вот и станцуй "лягушку"! - завопил Жюжю. - Хочу "лягушку"!
- Иди, иди, девушка, нечего ломаться, - поддержала Жюжю старуха Видаль. - Я тоже когда-то была недурной танцоркой, - прибавила она так, чтобы все слышали.
Лолота вышла к костру, жеманно оправляя косынку на плечах и поглядывая на свои ноги в нарядных туфлях, подаренных Марселиной.
- Попрошу "лягушку"! - сказала она музыкантам.
Рамо что-то быстро шепнул Корасону. Тот кивнул и ударил по струнам гитары. Раздались звуки "гренуй". Это было нечто вроде чечетки. И пока стыдящаяся, но очень довольная Лолота старательно выбивала каблуками такт незатейливого танца, Рамо поспешно направился к Марселине, которая уже разговаривала с Этьенном и Точильщиком.
- Ну, что там делается у вас? Я прямо места себе не находила... Эти вести из Парижа, тревожные слухи... Совещания с американцами... Радио, газеты - все кричат об этом... - нетерпеливо выспрашивала Марселина Точильщика.
- Видела бы ты, что творится в городе! - отвечал ей свистящим шепотом Жан. - Теперь ты бы не узнала Заречья. Всюду полицейские патрули, от охранников нет прохода. Ходят слухи о всеобщей забастовке, об арестах.
- А поглядели бы вы, что у нас на заводе делается! - перебил Точильщика Этьенн, которому не терпелось поскорее выложить и свои новости. - В перерыве рабочие соберутся поговорить, являются охранники и всех разгоняют. Вчера мы с отцом выходим из цеха, а они выстроились у ворот и всех осматривают. Мы им кричим: "Проверьте-ка лучше своих хозяев!" Отец говорит, здесь дело вовсе не б одном Фонтенаке.
Из темноты вынырнул Рамо.
- Удалось тебе узнать, о чем говорил тогда Антуан? - обратился он к Точильщику.
- Пока еще нет. Все повторяет, что он верный слуга. Правда, у нас в запасе еще неделя.
- В городе всех известили о собрании? - спросила Марселина.
- Всех, - кивнул Жан. - Я говорил с людьми. В Комитетах Мира все уже знают, готовят обращения к правительству, протесты. Вообще, видно, разговор будет большой.
- А день приезда Фонтенака выяснили? - опять спросил Рамо.
- Фонтенак должен быть здесь двадцать второго июля, - приглушенно ответил Этьенн.
Марселина легко дотронулась до его руки. Этьенн обернулся и вздрогнул. Шагах в десяти, почти сливаясь со стеной кухни, стоял Хомер. Его поза, напряженная и неестественная, его вытянутая шея выдавали его с головой: он подслушивал. Злая досада кипела в Хомере: разговаривали так быстро и тихо и вдобавок по-французски, а он так плохо знал этот язык!
Херувим удивленно таращил свои невиннейшие незабудковые глазки: сколько раз он видел мадемуазель Ивонн в церкви, сколько раз подавал ей молитвенник, святую воду из кропильницы, свечи, а никогда не замечал, что у Засухи красивые ровные зубы и прелестная улыбка. А румянец, внезапно появившийся на пергаментно-желтых щеках? А голос, этот бесплотный, шелестящий, как сухой листок, голос Засухи, который приобрел вдруг грудные женственные ноты и даже кокетливые интонации.
- Вы ко мне, Анж? И вы уверены, что именно я нужна вам?
Анж потупил глазки.
- Д-да, мадемуазель.
Засуха снова улыбнулась, и Анж пришел уже в совершенное недоумение: что же такое происходит с сестрой начальницы пансиона?
