— По чистой случайности, — ответил я ему коротко, давая понять, что у меня нет никакого желания продолжать разговор на эту тему.
Думаю, если бы я рассказал им все, как было, они бы не поверили мне. Они бы не поверили, что я спасся благодаря моему дяде Хусейну. Он своими руками вытащил меня из самой сердцевины смерти, которой я страстно желал и которую молча ждал.
Но мои воспоминания сразу же прервались, как только я поймал на себе пристальный взгляд девушки. И я посмотрел в ее глаза, в ее всепонимающие, сострадательные карие глаза. Мне казалось, что ее, должно быть, зовут Фатима.
Дорога продолжала виться среди зеленых холмов. Воздух неподвижно лежал на земле. Но деревья неожиданно закачались.
«Мы лазали по деревьям, соревнуясь между собой, кто первым заберется на верхушку, чтобы увидеть мир с высоты. Взобравшись наверх, мы видели, как ветер играет листвой деревьев в плантациях. Мы ощущали, как нас нежно обнимает ветер, напоенный запахами апельсина и лимона, а потом он подхватывал и уносил с собой наш смех и нашу радость. И мы с изумлением взирали на бескрайнюю землю, на мир, бесконечно прекрасный, как мечта.
Но скоро нас выселили из родных мест, изгнали из наших домов. И мир умалился, стал тесным, и мы, Халиль, вдруг стали беженцами, вынужденными жить в лагерях». Голос моей тетушки затих, и мне начали слышаться быстрые шаги. Одни из них слышались рядом, другие — вдали. Шаги бегущих людей, которые наполняли ночь одышкой и страхом. Я их слышал, словно они прошли здесь, словно они и сейчас бегут по краю дороги. Их голоса были закреплены в частицах воздуха, и я чувствовал, как воздух стал тяжелеть. Мне стало сложно дышать этим воздухом. Я задыхался[4].
Когда мы приехали, уже опустился вечер. Я видел, как тьма падает с небес, разливается в пространстве и растворяется в воздухе. Я чувствовал, как вдыхаю ее. Казалось, тьма просачивается в меня сквозь поры моего тела и остается в нем. Хотелось найти хоть какой-то свет, чтобы на миг вздохнуть полной грудью; но улица освещалась очень скудно и тонула в полумраке, двери в лавках были заперты, а до ближайших фонарных столбов было далеко.
Улица была почти пустой. Какие-то люди торопливо проходили мимо меня и исчезали в переулках. Машина, на которой я ехал, ушла в неизвестном направлении, пассажиры растаяли в уличной мгле.
Девушка уходила все дальше и дальше, и уже с трудом можно было ее различить. Я подумал пойти за ней, но сразу же усомнился. Я представил себя на месте того, кто пытается настигнуть человека, которого увидел в толпе со спины. Он гонится за этим человеком по пятам, расталкивает всех на пути, стараясь не потерять его из виду. Но как только он догоняет его и видит его лицо, так сразу же его постигает разочарование, потому что он понимает, что это совсем другой человек, и его ввело в заблуждение поразительное сходство.
Такая картина несколько смутила меня, однако вскоре я забыл об этом и отправился следом за ней. Сама мысль о том, что я могу потерять ее, пробуждала во мне глубокую смутную печаль.
Я сделал всего несколько шагов и тут же остановился. У меня было ощущение, что земля у меня под ногами мягкая, как губка. Я стоял и с изумлением взирал на асфальтовый тротуар. Когда я поднял голову, то я почувствовал, как бешено колотится мое сердце. Я увидел, что девушка возвращается. Подойдя, она проговорила:
— Я подумала, что, возможно, вам нужно помочь, поскольку вы впервые приехали в Палестину.
— Да, мне нужна помощь, — поспешил ответить я.
Несмотря на полумрак, я видел, что ее прозрачные карие глаза продолжают излучать ясный свет. Как мне хотелось постоянно находиться в круге этого света.
— Мне кажется, что тьма растворяется в воздухе, и я вдыхаю ее, — сказал я, — а еще мне кажется, что ноги погружаются в землю, когда я ступаю по ней.
— Нет, тебе это не кажется. Так и есть на самом деле.
— Тогда как же люди живут здесь?
— Они дышат этим воздухом и ходят по этой земле, поскольку выбора у них нет. Поэтому лица у всех здесь желтые и бледные. Разве вы не заметили, что лицо у меня отливает желтизной?
Только тогда я вспомнил, что не смотрел на ее лицо и не видел его. Я все время смотрел только в глаза.
— Пойдемте! Нам нужно поторапливаться. Скоро появятся их патрули. Если солдаты увидят нас, то нам грозят неприятности.
Я не стал выяснять, какие неприятности могут угрожать нам, потому что понимал, что жизнь здесь другая. Хотя я не представлял, в чем собственно, состоит это отличие здешней жизни от жизни в других местах, все же решил не задавать лишних вопросов.
Мы пошли быстрым шагом, словно пытались обогнать время.
— Куда вы хотите пойти? — спросила она меня.
— Здесь живет моя бабушка. Хочу пойти к ней.
Я остановился, достал из кармана бумагу, на которой был записан адрес, однако темнота мешала разобрать слова. Тогда я сказал, что бабушка живет в лагере беженцев, а потом вспомнил название улицы — Ан-Наср.