— Я сразу же вернулась, чтобы быть вместе с ними, с моей матерью, с моими двумя младшими братьями. Когда я уезжала, ничто не предвещало плохого. Когда я позвонила родным, чтобы узнать, как дела, то почувствовала — что-то произошло. Мама была, как всегда, сдержанна и не подавала виду, однако интонация ее голоса заставила мое сердце сжаться. И тогда я сказала себе — наверное, случилась беда.
Голос Нуры задрожал, и чувствовалось, что она пытается подавить комок в горле. Потом добавила:
— Казалось, мама прощается со мной и просит, чтобы я о себе позаботилась. Это меня встревожило настолько, что мне стало не по себе, и я не могла оставаться вдали от них!
Единственное, что мне удалось выдавить из себя — тревоги и дурные предчувствия Нуры неоправданны, хотя в душе думал иначе: тревожные и беспокойные мысли и догадки чаще всего подтверждаются. Я мог судить так, исходя из собственного опыта.
«Возможно, она поторопилась, когда предложила мне пойти к ней домой; я доставлю ей только лишние хлопоты», — так думал я, хотя, с другой стороны, во мне билось желание быть рядом с ней.
— Думаю, будет лучше, если я пойду своей дорогой, — сказал я, собравшись с силами. — Видимо, обстоятельства не позволяют вам принимать дома нежданных гостей. Мне кажется, я буду обузой для вас.
Однако на это она ответила мне:
— Хотелось бы, чтобы все наши заботы были такими!
Она не успела проговорить эти слова, как остановилась и вскрикнула.
— Что с вами? — спросил я ее с тревогой.
Она ответила мне вопросом на вопрос:
— Что случилось с нашим домом?
Приблизительно в полутораста метрах от нас я разглядел дом, в котором одна комната была освещена. Мне показалось, что ничего не должно было вызывать тревогу.
— Что-то не так? — спросил я.
— Вокруг нашего дома был сад, росли высокие кипарисы, — растерянно отвечала Нура, — а еще была изгородь. Где все это?
Ничего из перечисленного я не увидел.
Ее мать открыла нам дверь, убедившись, что постучалась дочь. Они обнялись, после чего Нура прошептала ей что-то на ухо. Мать проговорила ей в ответ:
— Не его одного — они всех нас превратили в чужаков на своей собственной земле.
Нура с Халилем вошли внутрь дома, ее мать заперла за ними дверь, но в воздухе продолжал висеть ее голос: «…нас всех превратили в чужаков на своей земле». Потом ее голос растворился, а фраза принялась бесконечно повторяться другими голосами, будто люди, проходя здесь, постоянно произносили ее.
Еще не раздавался призыв на утреннюю молитву, и деревня еще не проснулась. Куры — и те спали. Хаджжа Хамида проснулась от звука выстрела, который пронзил ее сон, словно стрела, и разорвал его. В страхе она поднялась, еще не понимая, сон это или явь. Она вышла в сад возле своего дома. Едва она ступила с порога на землю, как почувствовала прохладу капель росы, которые омочили ее ноги. Потом она услышала, как кричит петух, и ему вторит другой, услышала легкий шелест крыльев птиц, готовых взлететь с деревьев, и вскоре деревня вновь погрузилась в темноту и глубокую тишину, в которой люди слышат шум своих мечтаний.
Однако дуновения утренней зари, которые она вдыхала, были пропитаны тревогой, и она уже не могла думать о сне, она ходила взад-вперед, и время от времени до нее доносились голоса и отзвуки шагов.
Вскоре утро огласилось шумным гулом машин, которые ворвались на деревенские улицы, поднимая клубы пыли.
Их было много. Это были юноши и девушки[5]. Они сидели в открытых грузовиках. Казалось, они едут на фронт.
Один из отрядов остановился в ее квартале. Спрятавшись за тутовым деревом, она увидела их вблизи. Они были совсем молодые. Самому старшему из них не было и двадцати лет. Среди них было много девушек. При свете занимающейся зари лицо одной из них показалось ей прекрасным. Это была ослепительная красавица. Прежде она не поверила бы, что у зла может быть лицо, исполненное такой красоты.
Молодые бойцы разделились, стали стучаться в двери и вламываться в дома. Небо над деревней огласилось шумом выстрелов и криками.