Вернись домой, Халиль полностью

Не было никаких других логичных ответов на этот вопрос, кроме одного, единственного, что этот молодой человек является одним из активных членов сопротивления. Я был уверен в этом выводе настолько, что не стал спрашивать. Я ему простил те презрительные взгляды.

Он сказал, что его зовут Имад, и он очень опасается предателей, потому что их методы вероломны. Уходя, он добавил:

— Еще раз извини! Мы приветствуем тебя в нашем доме. — Потом он подумал и добавил: — И чтобы тебе не сидеть сложа руки — я могу тебя завтра познакомить с моими друзьями.

Но на другой день мы никуда не пошли и вообще из дома не выходили, потому что израильские танки с раннего утра вошли на улицы города. Был объявлен комендантский час.

Я слышал грохот танков, тряску стен, скрип окон и бренчание посуды. Я слышал крик, который немедленно был заглушен непрерывной стрельбой. Я слышал голос хаджжи Фариды, шепотом молящейся Богу и читающей Коран:

Если небо раскололось / И если звезды осыпались / И если моря перелились / И если могилы перевернулись / Узнает тогда душа, что она совершила и что уготовила вперед…

Затем ее голос растворился и пропал в глубине ее души.

Я продолжал слышать те же звуки, крутящиеся и повторяющиеся, будто в закрытом пространстве, эхо которых возвращалось и крутилось, и повторялось. Затем эхо этого эха крутилось… и так до бесконечности. Я понял, что сам день задушен и осажден.

Когда кто-то из семьи подходил к окну, Касим нетерпеливо кричал:

— Я тысячу раз просил, чтобы никто не подходил к окну, я не хочу потом говорить, что я был свидетелем убийства одного из вас, и видел, как пуля ранила другого.

Жена и дети молча повиновались. Но Касим сам через некоторое время подходил к окну и смотрел через маленькую щель в шторах, потом отходил с горящим от гнева лицом.

Наши лица все были пожелтевшими. Мы разговаривали лишь при необходимости, и все время прислушивались, так как день был наполнен шумом и грохотом, и не терпел наших голосов. День находился на грани взрыва.

— Не знаю, какая глупость заставила меня вчера вернуться сюда, — сказал Имад, задыхаясь от гнева. — Если бы я остался там, с ребятами, то я смог бы противостоять им. Если бы хоть принес с собой оружие!..

Отец сразу ответил ему:

— Даже если бы ты принес с собой оружие, что ты сделал бы с ним?! Ты думаешь, что винтовка в силах противостоять танку или самолету?! Они ответят тяжелой артиллерией и снесут дом одним ударом.

— Я все равно пойду. Я не могу остаться тут, наблюдая за происходящим.

— Тебе лучше подумать, как спрятаться. Они врываются в дома и арестовывают всех молодых мужчин. Если они арестуют тебя, то тебе придется забыть навсегда о борьбе с ними.

— Ты мне не запретишь уйти, папа. — Имад упорно настаивал на своем. И хотя я ни разу в жизни не держал в руках оружие, я не колеблясь сказал:

— Я пойду с тобой.

— Это самая настоящая глупость, — закричал на нас Касим. — Они вас сразу арестуют, как только ваши ноги ступят на асфальт улицы. Если бы вы находились с теми, кто сопротивляется, я бы не возражал, но идти к смерти своими ногами — это глупость, которую я не дам вам совершить! Сейчас вы должны думать, как спрятаться. Если они придут сюда и заберут вас, а это может случиться в любой момент, то один Бог знает, вернешься ли ты, Имад.

Касим с женой решили, что нам лучше всего спрятаться в убежище. «Это тайное место, о котором немногие знают. Оно находится на краю нашего двора», — говорил мне Касим.

— Но идти туда среди бела дня — это очень большой риск. Лучше пробраться туда вечером, — сказала его мама и добавила: — Пока ночь не наступила, поднимитесь на потолок ванны[9]. Это единственное незаметное место в доме. Когда они пришли в прошлый раз, то не обратили на него внимания.

Когда мы спустились из нашего укрытия в ванной — все вокруг уже затопила темнота. Касим сказал, что они отключили электричество и, попросив нас двигаться побыстрее, добавил:

— Спешите, ситуация становится все опаснее.

Пока мы сидели в тайнике, я наблюдал за городом, который вдруг погас и пропал без следов, превращаясь в черное протянувшееся пятно, на границах которого, как огни, горели фонари.

— Ты знаешь, что это за огни? — спросил Имад.

— Нет. Не знаю.

— Это огни их колоний. Они сейчас смотрят телевизор и беседуют между собой, и, наверно, кто-то из них что-то радостно празднует. И, может быть, кто-то другой, по каким-то мелочам, грустит. Короче говоря, они сейчас чувствуют себя в безопасности. Ты знаешь, почему?

— Почему?

— Потому, что их безопасность означает, что мы должны испытывать опасность. Их мир означает нашу кровь. Их свобода означает нашу тюрьму. Одним словом: их жизнь означает нашу смерть.

Мама Имада приготовила нам покрывало, свечки и еду, которой должно было хватить нам на два дня.

— Или три, — сказала она. — Я не думаю, что напряженная ситуация продлится дольше.

Она помогла закрепить мешки с вещами на наших спинах. Имад взял с собой радио. Мы выпрыгнули из окна, выходящего во двор, и поползли. Мне пришлось держаться за Имада, чтобы не потерять его в густой тьме.