Я заметил, что моя мать выглянула из окна нашего дома и надела платок. Лицо матери скрывала тень.
— Что ты сделал, Халиль? — спросила она с тревогой.
— Он разбил стекло в моем окне! — в голосе соседки звенел гнев.
Я страшно перепугался и пустился бежать со всех ног. Я слышал, как мама настойчиво звала меня:
— Вернись домой, Халиль! Вернись домой, Халиль!
Но я не ответил ей и не остановился. Я несся изо всех сил, и улица бежала вместе со мной. Земля по-прежнему была ровной, и крыши домов были плоскими… и небо было плоским. Потом — не понимая причины — я услышал, как бегут и кричат люди.
Но их крики были необычные. Крики были похожи на звон стекла, которое разбивается вдребезги. Меня охватил ужас. Я тут же повернул назад и побежал в сторону дома. Крики становились все громче. Ноги не слушались меня, я остановился и посмотрел назад. И тогда я увидел, что серебристый горизонт обагрился кровью. Я увидел, как люди, изрешеченные пулями падают на землю. Я увидел, что солдаты без лиц преследуют их и охотятся за ними. Я почувствовал, что ровная земля у меня проваливается под ногами. Я подумал, что мне, видно, уже не суждено добраться до нашего дома. Мир застыл во времени, тонущем в крови и смерти. Но мне все же удалось добрести до дома. Я дрожал всем телом. Что происходит и почему? Я не понимал.
Дома, в полной растерянности, объятый ужасом, я быстро спрятался за бочкой с водой, что стояла у входа, — обычно, после очередной глупой выходки я прятался в небольшом промежутке между бочкой и стеной.
Через считанные минуты дверь распахнулась, и в дом ворвались трое солдат. Мама вышла из кухни, но она даже не успела ничего сказать — ей тут же нанесли удар ножом. Я услышал ее крик, эхо от которого отозвалось в моей душе. Крик матери потряс все мое существо и беспрестанно будет звучать во мне всю оставшуюся жизнь.
Голос ее затих в тот миг, когда мой отец, братья и сестра сбежались на крик. Их убили одного за другим. Они падали на пол с открытыми глазами. Потом солдаты ушли, но у меня не хватало смелости двинуться с места, силы покинули меня, я не мог вымолвить ни слова. Когда струи крови подступили ко мне, я стал держаться за стену, чтобы не утонуть. Я чувствовал, что земля — круглая. Казалось, я стою на скользком шаре, и изо всех сил стараюсь удержаться, отдавая себе отчет в том, что если упаду, то захлебнусь. Тело мое так дрожало, что я был уже не в силах владеть собой. Я почувствовал, что моя дрожь передалась стене, и она тоже готова упасть. Казалось, весь мир неожиданно стал рушиться. Я открыл рот и попытался закричать, но у меня пропал голос. Глаза моих близких пристально смотрели на меня, а может быть, они вглядывались в небеса или в небытие — не знаю. Все пространство заполнилось криками, порожденными ужасом и смертью. У меня пересохло в горле. Я был уверен, что если бы упал, то разбился бы, как разбилось оконное стекло.
Наступила ночь. Я думал, что глаза моих близких, которые вглядывались в небеса, а может быть, в меня или в небытие — пропадут в темноте. Но этого не случилось, они по-прежнему смотрели, но я больше не мог их видеть, не из-за темноты, а из-за взрыва яркого света. Ночь перестала быть ночью. Я ничего не мог видеть, кроме яркого блеска крови, которая сверкала, отражая горящие огни в небе. Будто горела сама кровь. Мне казалось, что та ночь и есть ад, который пылал в сердце жизни.
Я не мог двинуться, словно тело мое омертвело. Может быть, единственным признаком жизни во мне оставался пульсирующий ужас, от которого меня беспрестанно била дрожь. И унять ее было невозможно. Время от времени до меня доносились крики, я слышал крики близкие и далекие, крики на земле и на небесах. Я вновь открыл рот и попытался закричать. Тщетно. Мой голос умер. Но даже если бы я закричал — какая бы от этого была польза? Всех, кто мог бы прийти мне на помощь, убили. В этом мире не осталось никого, кроме убийц. Вдруг меня охватило жуткое чувство, что мир перестал быть моим, он стал диким и чужим, чужим настолько, что мне хотелось сейчас же избавиться от него, хотелось бежать, куда глаза глядят, хотелось умереть. Я так и продолжал сидеть, скорчившись в том узком пространстве, что отделяло бочку с водой от стены, и не переставая дрожал до тех пор, пока тот горящий свет не стал рассеиваться и таять в порах холодного дневного света. Этот дневной свет обвил пеленой мертвые тела, и они опять стали всматриваться — не знаю, в меня ли, в небеса или в небытие — с застывшим в глазах удивлением. Я рухнул на пол, на запекшуюся кровь. А потом я медленно пополз, потому что у меня не было сил встать.