— Солдаты ворвались в оба лагеря с целью уничтожить в них вооруженных людей.
— Нет, — возразил другой, — они вошли туда для того чтобы уничтожить всех палестинцев.
Дядя Хусейн какое-то время еще продолжал стоять а потом опустился на землю. Он едва мог сидеть; ноги его дрожали, они не слушались его. По всему телу пробегала дрожь, сердце сильно билось и стучало, как дробь барабанов войны.
— У вас остались родные в лагере?
Дядя Хусейн перевел дух и попытался заговорить, но голос застрял у него в горле. Он только утвердительно кивнул, давая понять, что это так. Как только он услышал стрельбу и душераздирающие крики, сердце его упало и губы задрожали.
Время шло час за часом. Иногда дядя Хусейн поднимался, ходил взад-вперед, как заключенный, а потом садился и начинал трясти головой, обхватив ее руками. Он не знал, что происходит в лагере, но его не покидала надежда: может быть, Бог поразил солдат слепотой и они промахнулись, а может быть… потом он вставал, вновь ходил взад и вперед и с мольбой поднимал глаза к небу. Спустя какое-то время он опять садился на землю и рыдал, а потом умолкал и прислушивался. Прошли часы, вместе с ними прошел день, и его сменила ночь. «Господи, чем мы заслужили такое наказание?» Однако следующий день не внес никаких изменений в эту картину: «Господи, умоляю Тебя, сделай что-нибудь! Лиши их силы, порази слепотой их глаза! Господи, Ты ведь все слышишь и видишь. Они же истребят жителей лагеря — всех до единого. Господи, за что Ты посылаешь нам такую кару?»
Мольбы ничуть не изменили лик действительности. Едва только Хусейн вошел в лагерь, он увидел, что улицы полны трупов, стены истекают кровью, и всюду чувствовался невыносимый запах разлагающихся тел. Там не было воздуха, которым мог бы дышать человек, поскольку там была только густая смерть. Она заполняла все: переулки, распахнутые настежь окна и двери, и глаза всех — живых и мертвых.
Он поспешил в свой дом, но не нашел там никого из родных. Тогда он побежал к домам Хашема и Матара и тоже не обнаружил там ничего, кроме крови, которой было залито все вокруг.
Сотрудники Красного Креста подбирали и складывали мертвые тела. Хусейн бросился к этим грудам, надеясь найти выживших.
— Чего вы хотите, дядя? — спросил один из них.
— Я ищу свою семью и родных! — ответил он дрожащим голосом.
— Сожалею… Если вы не нашли их, то скорее всего это значит, что их убили.
— Я хочу проверить.
— Незачем. Это ничего не изменит.
Хусейн не сдавался и упорно твердил.
— Я хочу найти своих родственников.
В конце концов сотрудники сдались и допустили его к трупам. Дядя Хусейн осмотрел первую горку, вторую, третью. Он проверил много горок. Переходя от одной к другой, он кричал и причитал, бил себя по лицу. Наконец он нашел своих — расчлененных и обезображенных почти до неузнаваемости.
Потом он кинулся к тому месту, где были собраны трупы детей. Когда он перебирал останки малышей, его руки тонули в кровавом месиве. Вдруг он остановил свои взгляд на знакомой рубашке. Он попытался достать труп, но тельце ребенка всякий раз выскальзывало из его дрожащих рук. Он вновь и вновь повторял попытки, пока, наконец, ему не удалось вытащить малыша. Лицо мальчика было залито кровью, нога раздроблена, а в боку зияла глубокая рана. Дядя Хусейн безнадежно, будто мертвыми глазами, смотрел на него, чувствуя, что вот-вот упадет вместе с ним. Но ребенок вдруг шевельнул рукой. Потом задрожали его ресницы. Дядя Хусейн с удивлением увидел, что мальчик открывает глаза и смотрит на своего спасителя, не издавая ни единого звука — словно малыш надел маску, которая отделяла его от окружающего мира.
— Он жив… он еще жив… не умер… он жив, — закричал дядя Хусейн, охваченный безумным возбуждением. Ослабевшие ноги не позволяли ему бежать, он то переступал с ноги на ногу, то подпрыгивал на месте. Один из сотрудников Красного Креста поспешил к ним, с изумлением взглянул на мальчика и промолвил:
— Я же собственными руками два часа назад проверял его. У него не было пульса.
Сотрудник принял спасённого из рук дяди Хусейна и побежал к госпиталю. Дядя Хусейн поспешил следом, то и дело спотыкаясь и падая, и не переставая кричал:
— Он жив… он еще жив… он не умер.
В госпитале, когда с лица ребенка смыли кровь, — дядя Хусейн узнал его — это был сын его брата Матара, восьмилетний Халиль.
Потом Хусейн вновь бросился к трупам, в надежде найти еще хотя бы одну живую душу, которая продолжает цепко держаться за облекающую ее плоть. Он переворачивал мертвых дрожащими руками. Вскоре ему стало казаться, что его руки омочены водой, а не кровью; и перед ним не трупы, а бочка с водой в его доме. Он представлял себе, что участвует в игре и зачерпывает воду из бочки, чтобы обрызгать ею своих детей и жену. Они, мокрые, смеялись и держали ведра с водой, из которых собирались окатить его. Дядя Хусейн отряхивал воду со своего лица и рук и просил их: «Уймитесь, я и так уже совсем вымок»! Но они не унимались. Тогда он повалился и стал кататься по земле, весь промокший. Он все смеялся и смеялся, казалось, еще немного и он взорвется от смеха.