Я все еще слышал, как свистели пули, слышал крики людей. Я увидел, что солнце, едва придя в себя, стало заливать кровью открывшееся пространство, а земля и небо торопливо подталкивали мир к краю бездны. Когда я дополз до двери, мой голос взорвался у меня в горле. Ужас и крики невольно изливались из меня; моя одежда, руки, тело — всё было в крови. Я не слышал звука выстрелов, но я чувствовал, что пули пронзают мое тело. Мир стал постепенно раскалываться и пропадать, и я исчезал во мраке.
«Вернись домой, Халиль». Услышав голос мамы, которая звала меня, я поднялся, в растерянности отряхнул с одежды пыль и побежал к ней. Я встал у двери на кухню, где она сидела на полу возле таза с водой, в котором стирала белье. Пучок солнечных лучей проникал в окно и падал в воду. Сияющий отраженный свет играл на ее лице и не давал мне разглядеть его.
«Вернись домой, Халиль», — звала меня мама.
«Я уже вернулся, мама», — сказал я в ответ.
Но она продолжала звать меня, словно не слышала и не видела меня: «Вернись домой, Халиль».
Неожиданно ее голос растворился в громком крике. Этот крик рассек воздух и образовал безмерную пустоту. Сердце у меня упало; охваченный ужасом, я открыл глаза. Отзвуки крика все еще приводили меня в дрожь. Где я, где мама, где солнце, вода и белье, почему мне так холодно, почему меня мучает боль, кто это так кричит? Может быть, я очнулся, задремал и сразу же очутился в туннелях кошмара, а может быть, я крепко спал и пробудился ото сна? Вначале я ничего не понимал, но вскоре услышал, что рядом со мной кто-то закашлялся. Потом раздались голоса. Один мужчина спросил другого:
— Ты что-то сказал?
— Я читаю Коран и молю Бога о нашем спасении.
— Хорошо, моли Бога — ведь мы все еще в руках сатаны. Крики не смолкают, слышишь?
— Слышу.
Тогда я понял, что я еще остаюсь в числе живых, не умер, а мама, сидящая возле таза с бельем, всего лишь привиделась мне в бреду, это только картина расстроенного воображения, рисующего убитое прошлое. Я сразу вспомнил, что моей мамы, отца, всех моих близких уже нет в живых. Подлинная реальность была горькой на вкус; не в силах испить чашу страданий, я зарыдал.
— Кто здесь плачет? — спрашивал первый мужчина.
Тогда ко мне протянулась рука. Меня ощупали — коснулись живота, потом груди, а после пальцы дотронулись до моего лица, глаз, волос.
— Это раненый мальчик, — ответил кто-то невидимый в темноте.
Ночь была наполнена смертью, стонами, криками и светом сигнальных ракет. Во мне крепла уверенность, что все мои будущие дни будут такими же, как эта ночь, пронзенная сигнальными ракетами — и в безжизненном свете этих дней будет невозможно ничего разглядеть, кроме смерти и крови.
Когда та ночь рассеялась, я уткнулся лицом в землю, чтобы не видеть безжизненный свет, который разливался вокруг меня и равнодушно пеленал смерть и кровь.
Однако скоро в воздухе прозвучал громкий призыв, обращенный к раненным, с требованием подняться или подать какой-нибудь знак, чтобы их можно было отличить от убитых. Я слышал, как двое мужчин, оказавшихся рядом со мной, со стонами пытаются подняться на ноги. Один из них сказал мне:
— Попытайся встать, малыш. Кажется, кошмар кончился.
Но я отказался. Я часто говорил себе: «Если бы я тогда поднялся, кошмар действительно кончился бы для меня». Что касается тех, кто поднялись, то спустя считанные минуты раздались их последние крики, после того как прогремели выстрелы и пули изрешетили их тела. Их горячая кровь ливнем хлынула на меня. Один мужчина упал рядом со мной, другой рухнул на меня и залил мое лицо своей кровью.
И вновь я почувствовал, что земля и небо низвергаются в бездну, и я видел дно, которое поглощает всех стенающих — упав туда, они обретали там покой. А я при этом не падал вместе со всеми. И тогда во мне зародилось отчаянное желание тоже упасть на дно.
Не знаю, как долго я пробыл в этом безвременье. Может быть, день и еще одну ночь. Все это время я парил в пустоте, в черной, плотной, безграничной пустоте, до тех пор, пока не почувствовал, что какая-то сила сдвигает с места мое тело, приподнимает его, встряхивает, а потом перемещает его из пустоты в темноту еще более плотную и пустую. В темноту, из которой выкачали воздух. И я почувствовал, что стремительно падаю вниз, туда, где неподвижно лежат все.
Я был близок к концу, которого я так долго страстно желал и которого молча ждал, но какие-то руки вытащили меня.
— Бесполезно! Всех убили, — сказал сотрудник Красного Креста. Однако дядя Хусейн продолжал неотрывным взглядом смотреть в его лицо так, словно ничего не понимал и не разумел. Он испытал такое потрясение, что был не в состоянии поверить тому, что услышал. Если бы он тогда не вышел из Сабры, то сейчас лежал бы вместе со всеми и пули освободили бы его от этих горьких страдании. Но ему суждено было остаться в живых. Он находился недалеко от лагеря, когда ему сказали, что израильские танки стоят в окрестностях лагерей Сабры и Шатилы. Он остановил двух мужчин, желая расспросить их. Один из них сказал: