И кто такая Камила Трайбер? И если ли у неё право, заявлять, что она та самая Людмила Кобыркова? Заявлять это людям, которые прошли через боль потери, через разочарование в надеждах на поиск и через принятие неизбежного? Людям, которые даже спустя пятнадцать лет всё ещё хранят память и любовь, выражая её в единственно-возможном для живущих — вот в этом красивом, ухоженном мемориале? Тем, которые спрашивают: «Так ты знала, что тебя искали?» и, услышав в ответ циничное: «Да так... Просто рассказали», принимают это как факт, без обид и отторжения. Людям, которые пускают тебя в свой дом и сажают за семейный стол, после того, как ты, прикрываясь липовым предлогом и чужим именем, заявляешься к ним на порог, без объяснений обесценивая до уровня «так получилось» их скорбь...
Не знаю, сколько бы ещё я так простояла, если бы Лёшка не снял со столбика закрывающую проход цепь:
— Надеюсь, ты не против, если я здесь немного похозяйничаю?
Я сделала шаг в сторону, позволяя ему пройти и он, присев возле памятника, вынул из кармана завёрнутые в тряпку отвёртки, ключи и небольшой напильник...
— И куда ты её теперь? — кивнула я на снятую с памятника табличку, когда мы уже шли обратно к машине.
— Мужикам в кузню отвезу, переплавят на что-нибудь полезное.
Даже сейчас Лёшка не требовал от меня ни объяснений, ни покаяния, и я, в который раз эти сутки, была безумно благодарна ему за это.
— А это, — я кивнула назад, на могилу, — тоже ты устроил?
— Не-е-ет, — рассмеялся он. — Я, чтоб ты понимала, никогда не верил что там ты.
— А кто? Макс?
— Ну... Не совсем. Хотя и не без него.
— Хочешь сказать, Ленка?
Лёшка кивнул. Я закусила губу. Вот и интересно, как бы я сама восприняла её появление у себя на пороге, после пятнадцати лет ухода за её могилкой? Получается, я как ушла с враньём, так и обратно заявилась... Да уж, с ходу бы я ей на шею точно не кинулась, хотя и была бы до безумия рада, что она жива. Тут нужно время.
Проезжая мимо «старого» кладбища, Лёха вдруг сильно сбавил скорость и, не глядя на меня, осторожно спросил:
— Хочешь сходить... к нему?
Я замешкалась на мгновенье и молча кивнула.
Мы шли по центральной аллее — справа-слева ряды вычурного чёрного мрамора. Выставка тщеславия и монументальное свидетельство тщетности бытия. Чего здесь только не было! И беседки, и фонтаны, и возносящиеся ввысь стелы, и миниатюрные, персональные часовни. Как должно быть тяжко лежать под таким гнётом... Вот, наверное, самое достойное наказание за грехи земные — когда за твоим надгробием не видно тебя самого.
Весь цвет местной провинциальной блатоты собрался здесь — как на великую, решающую Стрелку, такую же бессмысленную, какой были и их жизни. И все теперь равны перед лицом смерти — хоть ты храм у себя на могиле возведи, хоть крест из чистого золота отлей. Наверняка где-то здесь же, придавленный многотонным лицемерием своих шестёрок, лежал и истерзанный Панин. А я шла мимо — живая.
В самом конце аллеи возвышался храм из красного кирпича, и его купол ярко горел золотом на фоне чистого синего неба. Меня захлестнуло ощущение дежавю — и эта чёрная аллея, на белом снегу, и церковь эта, и Лёшка рядом... И почему-то вспомнилась его жена, Олеся.
— Ну вот, — остановил меня Лёшка, — где-то там, среди афганцев, искать надо. Иди, я здесь подожду.
Я повернулась. Слева и чуть вглубь от центральной аллеи, словно дисциплинированные воины на параде, строгими чёткими рядами тянулись однотипные могилы. Эти памятники были значительно скромнее, но душевнее чёрно-мраморных чудовищ элитной зоны. С камней смотрели молодые, бравые лица, и в них, как ни странно, была жизнь. Словно это был просто памятный фотоальбом, а сами они, эти герои: сыновья, отцы, мужья и братья сейчас дома, со своими семьями, — стареют, как и все, как и все нянчат внуков, ворчат на политиков и ждут весны, чтобы поехать на дачу...
Подходя к каждому следующему памятнику, я замирала, прежде чем поднять глаза. Я так боялась столкнуться взглядом с Денисом, а когда это всё-таки случилось... ничего не почувствовала.
Я узнала его чисто механически — эту худощавую фигуру, бравую выправку, улыбку под пышными усами... Конечно, это был он — герой, полковник Машков Денис Игоревич... Но это не был мой Денис! Этого мужчину я не знала, разве что по фотографии, которая так навязчиво попадалась мне все эти долгие годы вместо самого́ Дениса — начиная с ксерокопии из газеты и заканчивая портретом в планшете Алекса. И я долго стояла перед ним, пытаясь вспомнить его таким, каким знала... и не могла. Общий образ, ощущение, какие-то незначительные моменты из нашей жизни — да, но не лицо...
Пыталась представить его рядом сейчас, когда мне уже почти тридцать пять, а ему всё ещё сорок четыре... Понимала, каким же он на самом-то деле был тогда молодым — в самом расцвете! И навсегда таким и остался. А пройдёт совсем немного времени — и уже я буду старше него.
Пыталась воскресить в памяти воспоминание о нашей сумасшедшей любви — и оно было, но... Такое же общее, как и его образ в целом.
