Линкольн вышел из машины, и мать не успела возразить. Шла она медленно, останавливалась то у машины, то на дорожке, то прямо перед подъездом. Он не ждал ее, так что ей волей-неволей нужно было поторапливаться. Вошла, поднялась по ступенькам, перешла площадку.
– Добро пожаловать! – произнес Линкольн, открыв дверь нараспашку.
Мать сделала несколько шагов в квартиру, огляделась, посмотрела на потолок, подошла к окнам. Косые золотые лучи солнца падали в комнату. Она подняла руку, повернула ее ладонью к свету.
– Посмотри, какая кухня, – чуть помолчав, предложил Линкольн и закрыл дверь. – Ну, вот такая. Отсюда все видно. А вот спальня.
Мать прошла за ним, бросила взгляд на новый матрас.
– Ванная вон там. Правда, крошечная.
Она вошла в ванную, осмотрелась, опустилась на сиденье у окна.
– Хорошо, правда? – спросил он.
Мать посмотрела на него и кивнула:
– Красиво. Я и представить не могла, что здесь ты можешь найти такую квартиру.
– Я тоже.
– И потолки какие высокие…
– Даже на третьем этаже.
– А окна… Это здесь жила Дорис? – (Линкольн кивнул.) – Тебе она больше подходит.
Он хотел улыбнуться, на душе было гораздо легче, но в матери было что-то такое – в голосе, в том, как она сидела, – что подсказывало ему: не надо.
– Не понимаю только, – заговорила она, прислоняясь к стеклу, – зачем…
– Что – зачем?
– Хорошо здесь, – продолжала она, – красиво. Не понимаю только, зачем ты съехал, ведь необходимости никакой не было. Девушки нет. Зачем же ты выбрал одиночество? – (Линкольн не знал, что ответить.) – Пока живешь дома, можешь хоть на что-нибудь деньги откладывать, – сказала она, – места тебе хватает, делать можешь что хочешь. Я нужна – я всегда рядом. Зачем же? Только не говори, – заторопилась она, – что все так делают. Потому что… какая разница, кто как делает? И потом, это даже не правда. Это недавно пошла такая мода – западная. Разрывать семью на кусочки. А вот если бы тебе некуда было податься, когда ты из Калифорнии приехал? Если бы я сказала тебе то же самое, что сказала мне моя мать, когда я ушла от отца Ив? «Ты девочка большая, – услышала я тогда, – все, выросла». Большая… А мне двадцать лет всего было. И одна… Я то в одном доме ночевала, то в другом, на диванах спала, как собачонка. Да еще с дочкой, совсем крошечной. Ив такая маленькая была. Так и спала здесь, – она показала себе на грудь, – я все время боялась, что она свалится или в подушках задохнется. Нельзя, Линкольн, отгораживаться. Не нужно быть одному. Почему тебе этого хочется?
Линкольн прислонился к стене спальни и съехал вниз, усевшись на чугунную батарею.
– Просто потому… – начал он.
– Почему же?
– Что мне нужно жить своей жизнью.
– А сейчас ты своей жизнью не живешь? – спросила мать. – Вот уж точно – я никогда не лезу с советами, что и как тебе делать.
– Да, это правда, только…
– Что только?
– Я не чувствую, что живу своей жизнью.
– Как это?
– Пока я живу дома, я живу
– Ну и глупо, – заметила она.
– Может, и глупо.
– Твоя жизнь начинается с рождения. А если уж совсем точно, то даже раньше.
– Понимаешь, пока я с тобой, я не буду… Я не… Ну, как Джордж Джефферсон.
– Из телесериала?
– Вот именно. Джордж Джефферсон. Пока он играл во «Всей семьей», эта история про Арчи Банкера оставалась более-менее интересной. У него не было ничего своего. Ни сцен, ни второстепенных героев. Я не знаю, кто видел его дом. Но как только Джордж начал играть сам, как только у него появилась комната, кухня и еще, по-моему, спальня и даже лифт, ему стало где развернуться. Вот так и с этой квартирой. Хоть что-то мое.
– Ну, не знаю… – Мать с недоверием посмотрела на Линкольна. – Никогда не смотрела «Джефферсонов».
– А «Роду»? – спросил он.
Она нахмурилась:
– Значит, ты говоришь, что хочешь стать звездой шоу. Что же мне теперь – начинать стареть?
– Да нет же. Не закрыли же «Всей семьей», когда начались «Джефферсоны».
– Хватит о телевидении. Перестань говорить мне, что на что похоже.
– Ладно, – согласился Линкольн, стараясь мыслить как можно яснее. – Я хочу жить своей жизнью. А ты чтобы жила своей жизнью. Отдельно.
– Но ты и есть моя жизнь! – взорвалась мать и сердито заплакала. – Как родился – сразу и стал моей жизнью. Ты и Ив – самое важное для меня. Как мне от вас отделиться?
Линкольн молчал. Мать, выходя из комнаты, прошла мимо него. Он сполз по стене на пол и закрыл лицо руками.
Линкольн просидел так минут двадцать, пока не заметил, что усталость сильнее вины и гнева. Он поднялся и прошел в гостиную. Мать сидела там на полу, уставившись на подсвечник.
