- Давай, на выход, - и, видя, что я не симулирую, а в самом деле плох, добавил, не обращаясь ни к кому, - Помогите ему дойти до дежурки.
Двое поднырнули мне под руки и, поддерживая меня с двух сторон, повели на выход из камеры.
В дежурке сидел все тот же дежурный, что принимал меня короткое время назад и нерешительно мялись двое в белых халатах - врач и фельдшер. У фельдшера в руках был металлический чемоданчик с красным крестом в белом круге на крышке.
- Этот? - спросил врач у дежурного и, получив от него согласный кивок, обратился ко мне, - На что жалуетесь, больной?
Больной!
Не "арестованный", а "больной". Этим словом меня называли еще несколько часов назад и вот теперь я снова его услышал. Как же хорошо из арестованного снова стать больным!
Я задрал майку. из-под которой показались пропитанные сукровицей бинты. Фельдшер сунул мне градусник, а врач оторвал ставшую мокрой повязку и стал обследовать мою рану с неснятыми швами. Дежурный и котроллер смотрели за их манипуляциями безучастно.
В дежурке раздался звонок зуммера, дежурный нажал на какую-то кнопку и через минуту к нам присоединился... Балмин!
Вид у Алексея Федоровича был встревоженный, но не моим здоровьем был обеспокоен старший следователь по особо важным делам прокуратуры МАССР.
Врач окончил осмотр, глянул на изъятый у меня фельдшером градусник и решительно сказал:
- Я забираю его.
- Погодите, погодите, - Балмин встал между мной и медиками, - Как это "забираю"?
- Я обязан его забрать, - пояснил врач, - Больной находится в состоянии, опасном для жизни. У него открытая, проникающая в брюшную полость рана и температура тридцать девять. Он может умереть, если не перевести его в стационар под наблюдение врачей.
- Ничего, - успокоил врача Балмин, - Андрей у нас парень крепкий. И не в таких передрягах бывал. Верно, Андрей?
Быть "крепким парнем" мне не хотелось. Еще сильнее не хотелось в тот мрак с тенями, откуда меня только что выволокли в дежурку. Хотелось в больницу, под капельники, хотелось ежедневной перевязки свежим тампоном и чистыми бинтами, и я желал, чтобы доктор сейчас же забрал меня из этого Дома Скорби, хуже которого в биографии человека может быть только морг.
Дежурный боялся перечить большому начальнику Системы и не вмешивался в переговоры. Балмин держал себя по-хозяйски уверенно и ему удалось настоять на своём и выдавить медиков из дежурки. Единственное, что он позволил, это поменять повязку и вколоть мне два укола. Меня вернули в тот же мрак, однако, не успел я оглядеться, как дверь открылась и в проеме возникли контролер и дежурный:
- Сёмин, на выход.
"Может, пока Балмин ушел, за мной снова приехали врачи?", - нерешительно подумал я сладкую мысль.
Нет, врачи не приезжали.
Меня повели по темному коридору мимо кабинета следователя и вывели на светлую лестничную клетку, которая вела на второй этаж. Коридор второго этажа, в отличие от первого, был нормально освещен лампами дневного света. На этом этаже был другой контролер - высокий, дородный мордвин. Мордвин молча глянул на меня и открыл дверь ближайшей камеры.
Я вошёл
Дверь за мной закрылась.
Второй этаж ИВС не походил на первый ни коридором, ни камерами. На первом этаже был темный коридор и темные камеры с глухими оконцами. Под оконцами были устроены нары. Возле двери оборудовано отхожее место системы "очко" с водопроводным краном над ним, направленным строго в центр "очка". На втором этаже камера была светлой. Окна зарешечены, но прозрачны. Коммунальные услуги отсутствовали за неимением на этаже водопровода и канализации. Вместо "очка" стояла параша - обыкновенный столовый алюминиевый бак в которых варят на большое количество людей. Вода была в алюминиевом чайнике казенного образца из тех, которые не хочется держать дома. Вместо нар стояли три двухъярусные шконки. Шконка похожа на кровать, только вместо пружин или панцирной сетки у нее железные полосы - матрас не свалится, а крошки не задержатся. Отсутствием сетки шконка отличается от нормальной кровати. На металлических полосах нижнего яруса шконок были постелены три грязных матраса на которых валялись три арестанта и разговаривали между собой. Моё появление прервало их разговор, все трое замолкли и оценивающе разглядывали меня.
- Ты кто по жизни? - спросил меня лежавший на левой шконке патлатый мужик лет тридцати пяти.
Вопрос не был понятен мне. "Кто я?" - понятно. Сейчас я - арестованный, подследственный, подозреваемый, следственно-арестованный, а вообще - сержант Сухопутных войск. Но вот "по жизни" это из какой оперы?
Дверь в камеру снова открылась и вошел дородный мордвин-контролер. В руках у него был матрас посвежее тех, что были расстелены на шконках и, клянусь, внес он его с такой важностью, будто я - король, а он - мой камердинер.
- Доходит он, - прояснил он сидельцам ситуацию про меня, - Поаккуратнее с ним.
Камердинер положил матрас на второй ярус и оставил своего короля наедине с придворными.
Дверь закрылась и огрызнулась замком.
"Вот, оказывается, кто я по жизни", - осенила меня догадка, - "Доходяга!"
