Все понимающе засмеялись. Пережитка Старкова дружно и с удовольствием «урыли», сровняли с землей. Обсудили еще одного режиссера, этот был из модных авангардистов, представитель «новой эстетики». В его фильме герой сорок минут шел по нескончаемому коридору и так никуда и не приходил. А за окнами возникали картины из его сознания: застывшие в долгой задумчивости чьи-то лица, озверевшая воинственная толпа, бегущая по грязной улице, распятый на кресте человек и шевелящиеся на ветру черно-белые травы. Снято было живописно и, главное, с хорошим знанием мирового кинематографа. Картину одобрили, кто-то не поскупился, сказал «улетное кино».
– Навороченное кино, – произнесла свое слово Александра. – Сильно умственное.
– А тебе картинки с титрами нужны! – воскликнул сценарист Сеня, бывший инженер оборонного завода, который мучительно старался победить в себе соцреалиста и страдал, что неважно получается. – Твой любимый художник случайно не Шишкин? «Семья медведей на отдыхе в лесной чаще». – Он нервно ковырнул ногтем нижнюю покусанную губу с незаживающим гусеничным следом от зубов.
– Как догадался? – вспыхнула Александра.
– Ты не воспринимаешь эстетику сюрреализма и авангард…
– Не сомневаюсь, Сеня, что ты часами стоишь перед «Черным квадратом» Малевича, – перебила Александра. – А что до кино… так это называется сюрром для бедных. Понятно, откуда у этой эстетики и символики ноги растут. Скучно.
– Тебе скучно, а другим – нет. Он снял время, в котором жил, – через себя, через свой внутренний мир…
– Да не время он снял, а себя любимого… Не «искусство – во мне», а «я – в искусстве». Другое изумляет – вот это благоговейное придыхание, с которым ты говоришь. Ну, плюнул художник и заставил всех рассматривать божественный плевок через лупу: как он радужно переливается на солнце, какие там пузырики, и каждый пузырик – это космос! Вот он, мой внутренний мир, смотри, зритель, и содрогайся от собственного убожества.
– Мракобесие какое-то! Это все равно что отказать автору в праве на самовыражение.
– А кого волнует самовыражение, кроме, разумеется, самого автора? Как-то скромнее надо быть. Вот если бы кино было анонимным, без фамилий в титрах, так что уже не крикнуть на весь свет «это я, я – Бобчинский!», – многие бы из них продолжили заниматься этим делом? Или бы самовыражались на садовых участках, как презренный народ? Выдвигаю тезис: искусство должно быть анонимным!
– Камилова, твой голос еще из холла слышно, – сказал, подходя к компании, однокурсник Леня, рано полысевший, худой, бородатый, с изможденным лицом и широко распахнутыми неморгающими глазами – не то святой мученик, не то демон-искуситель.
Рядом с ним, явно смущенная, стояла высокая узкобедрая девица в боевой раскраске. Леня небрежно представил спутницу, носившую простое русское имя Джемма, и поискал глазами свободное место. Компания вальяжно расположилась на кожаных диванах, окружавших низкий кофейный столик, никто не догадался потесниться, и только Мурат мгновенно встал, предлагая девушке место. (Александра бросила на него одобрительный взгляд.) Джемма, видимо не избалованная мужской галантностью, испуганно замотала головой, а Леня похлопал Мурата по плечу: сиди, старик, – и облокотился о спинку дивана, приобняв другой рукой подружку. Чувствуя, как скрестились на ней мужские взгляды, Джемма слегка выпятила грудь и сделала неуловимое движение телом, от которого бретелька ее блузки в золотых блестках послушно сползла с плеча. Нетрудно было представить, как Леня на скорую руку соблазнял ее на улице, перетаптываясь на озябших ногах: девушка, вы любите кино? Хотите попасть на фестиваль?
