Кресло, отчего-то, не кажется столь же удобным, каким было раньше. Напротив. Оно кажется настолько невыносимо жёстким и мягким одновременно, что Арнольду то и дело хочется вскочить. Чего, в прочем, он не делает — это слишком противоречило бы тому впечатлению, которого он хотел добиться. А тем впечатлением, которое он производит на окружающих, Прейер очень сильно дорожит. Много лет он добивался этого. Много лет потратил на то, чтобы не казаться совсем уж чужим в обществе этих самодовольных герцогов, графов и принцесс. И он ни за что на свете не позволит себе утратить то, что было добыто такими колоссальными трудами. Но кресло кажется жутко неудобным. Арнольд обязательно в ближайшее время попросит его заменить.
Мальчишка усмехается. Сколько же ему лет? Мужчина давно забыл это… Арнольду думается, что, вроде, не больше двадцати четырёх. Светловолосый, наглый, насмешливый… Он молод и, наверное, как и все юноши в его возрасте, глуп и несдержан. От долгого общения с ним Прейер бы утомился. Такие люди — ужасные идеалисты! А больше всего на свете Арнольд не любит именно их — этих людей, подвластных какой-то неведомой идее. Идее, о которой они сами ещё часто даже не догадываются. Потому что сам мужчина до сих пор такой же. Пусть и принципиальности в нём заметно поубавилось.
Пленник устал. Это совершенно точно. Арнольд приказал палачу немного допросить ему, впрочем, не нанося слишком серьёзных повреждений — калечить мальчишку, по правде говоря, совершенно не хотелось. Но это, впрочем, не делало пытки менее болезненными. Своего верного слугу Прейер знал хорошо. Тот умел доводить людей до почти бессознательного состояния, не нанося ни одного более-менее серьёзного повреждения. Даже руки или ноги никогда не ломал. Были синяки, были ссадины, но ничего слишком серьёзного.
— Ты так уверен, что выдержишь… — медленно, растягивая слова, произносит мужчина. — Тебя пытают… Нельзя быть столь уверенным в том, что ты не сдашься когда-нибудь.
С этим юнцом, впрочем, палач несколько выходил за привычные им рамки «достаточно лёгких телесных повреждений». Но Арнольд не мог в чём-либо упрекнуть того мужчину — мальчишка был упрям. Упрямство очень раздражает. Прейер не знает практически ничего, что способно раздражать сильнее. Во всяком случае, способно раздражать сильнее его. Палач чуть виновато смотрит на своего хозяина, видимо, извиняется таким образом за пару более серьёзных ран на мальчишке, чем было обычно. Арнольд жестом успокаивает его, говоря, что сам он ничуть не против более решительных мер, чем обычно.
Он с каким-то странным удовольствием замечает, что светлые пряди этих кудрявых волос, слиплись от пота, что кожа на запястьях стёрлась от грубых верёвок… Впрочем, вызова во взгляде не поубавилось. Голубые глаза смотрели с тем же укором, с той же наглостью, с той же уверенностью в своей победе. Прейер был бы не прочь стереть эту наглую ухмылку с лица этого нахала. Да и палач, кажется, тоже не прочь.
— А ты так уверен, что твои люди умеют пытать? — сплёвывает пленник кровь на пол.
Его упрямство раздражает. Очень сильно раздражает. И Арнольд поднимается со своего кресла и направляется к мальчишке. Наклоняется к нему. С удовольствием разглядывает кровоподтёки, синяки, ссадины, нанесённые ему. Глупый шпион, решивший вывести Арнольда Прейера на чистую воду. Мало их, что ли, было до этого мальчишки? И все были либо мертвы, либо примкнули к Прейеру. Забавно, пожалуй.
Ещё более забавным было то, что шпионом стал именно этот мальчишка. Из сотен тысяч человек именно он, почему-то, пришёл сюда. И он более-менее долго продержался, плутая по коридорам замка в поисках тех документов, что хранил в своём столе Арнольд. И даже сумел их достать. А часть и вовсе — сжечь в ближайшем камине.
Арнольд Прейер наклоняется к этому наглецу и грубо хватает его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Пленник и не сопротивляется. Лишь усмехается ещё более жёстко и нагло. Словно бы и нет ничего в этой ситуации такого, чего ему следовало бы бояться. Мальчишка словно бы считает, что всё сойдёт ему с рук. Впрочем, возможно, и не считает. Возможно, Прейеру это лишь кажется.
— А ты так уверен, что этого не умею делать я?
Голос его, как и всегда, звучит тихо, приглушённо. Насколько же это в молодости раздражало мужчину — передать трудно. Ему всегда хотелось казаться более крепким, более эффектным, чем он был на самом деле. Впрочем, сейчас ему не раз приходила в голову мысль, что будь он громогласен, впечатляющ и красив, его план бы совершенно невозможно было бы исполнить. Так что, то, что Арнольд Прейер был, в общем-то, человеком самой заурядной внешности, самого заурядного голоса и самого заурядного образования, лишь было ему на руку.
Арнольд заглядывает в глаза пленника. Голубые, а не серые… Яркие, а не тусклые… Наглые, а не словно стеклянные… Он рассматривает это красивое лицо с точёными, пусть и не совсем правильными чертами… Он рассматривает эти светлые густые волосы… И какая-то совершенно нелепая и необъяснимая грусть подкатывает к его горлу.
