Г о с п о ж а А л в и н г. Да, и при жизни мужа вы к нам не приезжали. Бывать у меня вас заставляют бумажные дела, с тех пор как вы занимаетесь нуждами приюта.
М а н д е р с
Г о с п о ж а А л в и н г. …меру ответственности, проистекающую из вашего положения. К тому же я беглая жена. А с такими бешеными бабами никакая осторожность лишней не бывает.
М а н д е р с. Дорогая… госпожа Алвинг, это чрезмерное преувеличение…
Г о с п о ж а А л в и н г. Ладно, оставим это. Я хотела лишь одно сказать – вы судите о моем браке, сполна доверившись суждениям обывателей.
М а н д е р с. Допустим. И что же?
Г о с п о ж а А л в и н г. Так вот, Мандерс, сейчас я скажу вам правду. Я поклялась себе однажды, что вы ее узнаете, вы один!
М а н д е р с. И что же это за правда?
Г о с п о ж а А л в и н г. Правда в том, что мой муж умер таким же растленным бесхребетником, каким прожил всю свою жизнь.
М а н д е р с
Г о с п о ж а А л в и н г. На двадцатом году брака он был тот же растленный развратник – по крайней мере, в желаниях, – что и когда вы нас венчали.
М а н д е р с. И эти выходки, соблазны юности, если угодно, распущенность – вы называете растленной жизнью?!
Г о с п о ж а А л в и н г. Это выражение нашего семейного врача.
М а н д е р с. Я вас не понимаю.
Г о с п о ж а А л в и н г. Да и не нужно.
М а н д е р с. У меня голова кругом идет. Получается, ваш брак, долгие годы совместной жизни – все это на самом деле была бездна, сокрытая от чужих глаз. И ничего более?!
Г о с п о ж а А л в и н г. Ничего. Теперь вы это знаете.
М а н д е р с. У меня попросту не укладывается в голове. Рассудок отказывается понимать. И принимать. Разве это возможно? Неужто такое удается сохранить в тайне?..
Г о с п о ж а А л в и н г. Это была нескончаемая битва, изо дня в день… После рождения Освальда Алвинг как будто бы чуточку выправился, но ненадолго… И с тех пор это превратилось для меня в войну на два фронта, я билась не на жизнь, а на смерть, лишь бы никто не заподозрил, что за отец у моего ребенка. И вы ведь помните Алвинга? Он всех к себе располагал. Плохого о нем никто и помыслить не мог. Он был из тех, кто кажется лучше, чем есть. Но, Мандерс, мы еще не дошли до главного, самого гнусного.
М а н д е р с. Куда же более?
Г о с п о ж а А л в и н г. Я приноровилась так жить, хотя и знала, на стороне он вытворяет невесть что. Но когда тебя втаптывают в грязь в родных стенах…
М а н д е р с. Что вы такое говорите?! Здесь?!
Г о с п о ж а А л в и н г. Да, здесь, в нашем доме. Вот тут
М а н д е р с. И?
Г о с п о ж а А л в и н г. И тут же я услышала, что следом в столовую зашел Алвинг. И что-то ей сказал. А потом я услышала
М а н д е р с. Какое безобразное легкомыслие! Но, сударыня, всего лишь легкомыслие и ничего более. Уж поверьте мне.
Г о с п о ж а А л в и н г. Чему мне верить, выяснилось довольно быстро. Камергер добился своего от нашей горничной – и эта связь возымела последствия, пастор Мандерс.
М а н д е р с
Г о с п о ж а А л в и н г. В этом доме я претерпела многое. Чтобы он не уходил из дома на вечер – и ночь, – мне пришлось стать его собутыльницей. Тайком кутить с ним вдвоем, в его комнате. Чокаться, пить, слушать его бессмысленный вздор, драться, чтобы загнать его в постель.
М а н д е р с
Г о с п о ж а А л в и н г. У меня был на руках маленький мальчик, ради него на все пойдешь. Но все же такого надругательства, когда моя собственная горничная… тогда я дала себе клятву, что положу этому конец. И взяла всю власть в доме – и над ним, и вообще всю – в свои руки. Видите ли, теперь у меня было оружие против него, он пикнуть не смел. Вот тогда я и отослала Освальда из дома. Ему шел седьмой год, он стал многое замечать и задавать вопросы, дети прозорливы. Этого я выдержать не могла, Мандерс. Мне казалось, грязный воздух этого дома отравит ребенка. Поэтому я отдала сына чужим людям. И при жизни отца больше не пускала Освальда домой. Теперь вы понимаете почему, но знали бы вы, чего мне это стоило!
М а н д е р с. Вам и впрямь досталось в этой жизни.
