Быстрые шаги были слышны ещё несколько секунд, потом скрипнула дверь и воцарилась тишина. Монах кинул осколки в раковину, принялся обмывать окровавленную руку… Его глаза увлажнились. Он понял, что построенный им мир рухнул в одночасье. Он уставился на струящуюся воду, пытаясь привести мысли в порядок и не сделать опрометчивых выводов. В комнате, из которой вышел монах, послышался грохот. Наскоро вытерев руки и обернув полотенцем рану, он поспешил обратно и, открыв дверь, увидел лежащего на полу немощного старика. Тот попытался улыбнуться, но рот исказила лишь кривая усмешка:
– Ну здравствуй, Роберт!
Монах улыбнулся сочувственнoй, но грустной улыбкой. Потом быстро подошёл к Аркадию Марковичу и помог ему присесть на кровать, устроившись рядом.
– Ну здравствуй, Аркаша!
– Сколько же лет мы с тобой не виделись? – всё ещё хриплым голосом спросил друг.
– Да уж сорок лет с гаком, Аркаша. Сорок лет…
Настенные часы отсчитывали каждую секунду, секунды превращались в минуты, а старики продолжали сидеть и молча вспоминать прошлое. Cмеркалось. Роберт пошёл за свечой. Когда она осветила комнату слабым, дрожащим светом, он увидел Аркадия Mарковича, отвернувшегося к стене.
– Отдыхай, Аркаша, потом поговорим, спокойной ночи.
В ответ последовало молчание.
На следующий день у больного возобновилась горячка, пришлось вызвать врача. Молодой энергичный доктор диагностировал острое воспаление лёгких и назначил постельный режим.
– А вам не кажется, уважаемый, что пациент как-то странно себя ведёт? Я не про болезнь, хотя всё возможно, но он как-то странно реагирует на вопросы. Быть может, мне показалось?
– Это опасно, доктор? – с волнением спросил монах.
– Посмотрим, – улыбнулся врач и продолжил, – я настаиваю на самом внимательном уходе, уважаемый. Зайду к вам на днях, – заключил он, вытирая руки полотенцем.
– Вы с дороги? Может, выпьете чаю? – любезно предложил монах в знак благодарности.
– Вы, право, очень добры, но у меня нет времени. Поэтому прощайте. – Доктор взял саквояж и вышел, со скрипом закрыв за собой дверь.
– Видно, у него действительно мало времени, молодой-занятой, – констатировал Роберт, – а я своё уже растратил.
Шли дни. Горячка спала. Аркадий Маркович пошёл на поправку, но продолжал лежать, уставившись на стену и не обмолвившись ни единым словом со старинным другом.
– Определённо, он не в себе, – сказал доктор при втором осмотре. – Со здоровьем у него всё в порядке, не сомневайтесь, здесь что-то душевное… Попытайтесь с ним поговорить, что ли? – шепнул он схимнику за чашкой чая. – Попытайтесь завязать с ним разговор, даже если это будет немного навязчиво. Знаете ли, депрессии мешают полному выздоровлению, – и он подчеркнул свои слова кивком головы. – Я ему больше не нужен, a вы – необходимы… – любезно повторил медик. – До свидания.
– До свидания, – сказал Роберт, осторожно закрывая скрипучую дверь.
Часы продолжали отсчитывать время в полной тишине. Монах приходил и уходил, не произнося ни слова…
– Значит, ты решил похоронить надежды и упования в монастырской келье, чтобы загладить пред небом своё предательство? – в один из ненастных дней Аркадий Маркович задал первый вопрос уже выходящему из комнаты другу – но при этом остался лежать, уткнувшись лицом в стенку.
– Ты не прав, Аркадий! – медленно повернувшись к больному, ответил Роберт. – Тебя никто не предавал, – продолжил он довольно спокойно, – я не скрывал своего восхищения Софьей – женщиной смелой, свободной, но одинокой.
– Да, упрямства ей было не занимать, – сердито отметил больной.
– Красивая женщина, и при этом умная и ироничная. Это большая редкость, – продолжил монах.
– Таких обычно побаиваются, – насмешливо произнёс Аркадий Маркович.
– Страх обусловлен высоким уровнем гормона стресса в крови. Для меня же она была воплощением блаженства, – добавил Роберт.
– Ба, даже так! – При этих словах Аркадий Маркович рассмеялся дребезжащим голосом.
Oн смеялся долго – до истерики. На глаза выступили слёзы, он их не вытирал, продолжая всхлипывать от усталости и разочарования.
– Да и я eё обожал – женщину, прекрасную во всех отношениях!
– Конечно, ты обожал, в этом всё и дело! А я ею восхищался, восхищаюсь и буду восхищаться! – одушевлённо проговорил монах. – Я наблюдал за нею всю мою юношескую и монашескую жизнь, с того момента, когда она появилась в коридорах университета…
– На заре туманной юности! На заре туманной юности! – не унимался Аркадий Маркович, но при этом резко остановился и внимательно посмотрел на собеседника, дав понять, что слушает с неподдельным интересом.
