– Вся такая строгая и кроткая, целеустремлённая! Да, да, в её жизни была чётко поставленная цель, и всем своим видом она излучала оптимизм. Глаза, улыбка, взгляд, жесты, походка, умение двигаться, манера говорить или молчать… даже привычка склонять голову – всё излучало таинственный, еле заметный свет. Я незаметно наблюдал за ней несколько лет. Мы подружились – таким вот образом, выстраивая невидимые нити отношений. Она была для меня как ещё не раскрытая книга. Я гордился нашими сдержанными, чистыми, светлыми отношениями. Миг, когда я видел eё, становился главным событием дня. Я ликовал, наслаждаясь временем, проведённым вместе. Конечно, используя эти мгновения – пытаясь краем глаза разглядеть и запечатлеть в памяти каждый её взгляд, каждый безупречный жест, ибо всё вокруг неё превращалoсь в совершенство! Даже самый ненастный день начинал радостно звучать и творить чудеса. Но всё же Софья заметила мой интерес к ней. Она подошла и заглянула в мои глаза – и попала прямо в душу, мгновенно заполнив её.
– И что ты почувствовал? – сконфуженно, но с заинтересованностью спросил Аркадий Маркович.
– Ощущение полноты жизни…
Аркадий Маркович с изумлением уставился на монаха. Oн не верил своим глазам и ушам.
– Даже сейчас я бы отдал всё, что у меня есть, чтобы это мгновение повторилось снова. Всё, понимаешь, всего себя – без остатка.
– Ты болен, и уже давно! – констатировал Аркадий. – И из-за этого в одночасье прекратились все отношения со мной – близким другом детства?
– Нет, это ты болен. С рождения! – возразил Роберт. – Она зажгла меня, но спалила тебя. Любовь не может сжечь, она только зажигает. Этот огонь горит во мне до сих пор. А вот тебя испепелила твоя ревность.
– Остановись, мгновенье – ты прекрасно! – съязвил Аркадий Маркович.
– Она была так хрупка, тем не менее эта хрупкость держалась невидимыми стальными стержнями, закалёнными в огне и воде, этa сталь – eё несгибаемая воля. Посмотри, сколько эта женщина, твоя жена, сделала для человечества. А ты лишь топтал землю и коптил небо, пользуясь eё славой.
– Блажен, кто верует, тепло ему на свете![32] – ответил больной.
– Насмешка – оружие невежества. Почему ты насмехаешься над моими чувствами? – резко спросил Роберт. – Я никому ничего не доказывал и не мешал. Просто понял, что я – третий лишний, и ушёл.
– Потому, что ты – гнилой романтик, а я – полный болван.
– Я не понимаю – ты можешь объяснить, что происходит между тобой и Софьей? Вот уже более пятнадцати лет я не встречал никаких сообщений в периодике. Само собой разумеется, пытался навести справки – тщетно. Один мой прихожанин по большому секрету сообщил, что вы уехали жить на какую-то далёкую планету. Как Софья?
– Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно[34]!
– Ты меня интригуешь. Пришёл больной, разбитый, молчал две недели, а когда заговорил – то загадками…
Аркадий Маркович, сидя на постели, уставился не моргая на Роберта, думая, с чего бы начать повествование. Но прежде внимательно осмотрел бывшего друга – чёрная ряса до пола, жилистые руки, собранные в пучок густые с проседью волосы, голубые ясные глаза. Он захотел запомнить этот образ, оставить его себе навсегда.
– Да не смотри ты на меня как на небожителя. Рассказывай! Как Софья?
– Блаженствует, видно, ей на земле не до того было, – сухо ответил Аркадий Маркович и замолчал.
Роберт остолбенел. Его лучистые глаза позеленели, и в мгновение ока он оказался подле товарища.
– С этого места медленнее и подробнее, так сказать –
– Знаешь, я только что тебя рассматривал, чтобы запомнить, потому что и память о Софье храню как светоч ушедшего врем… – Он зарыдал, стесняясь своих слёз, но не сдерживаясь.
– Тише, тише, успокойся, у меня немного наливочки было, а лучше давай… водки, – махнул рукой Роберт. – Что это мы, за встречу даже не выпили. Успокойся. Сейчас.
Через секунду он уже налил полстакана Аркадию Марковичу.
– А себе?
– Да, знаешь, завязавшие алкоголики любят смотреть, как пьют другие.
– Опа, как это тебя?
– Да будем считать, что метафорa…
– Гм…
Аркадий Маркович выпил залпом; потом взял кусочек хлеба и долго его нюхал:
– С тмином?
– Ржаной, бородинский, – ответил схимник. – Годы тебя не берут, Аркаша!
– Неправда. Ты всегда умел меня успокаивать по-особому, заходя с тыла, так сказать; не любишь говорить прямо. Всегда аккуратно, обходительно – чистая лиса.
Потом внезапно посмотрел в глаза монаху и серьёзно добавил:
– Если ты поручился за ближнего твоего и дал руку твою за другого, ты опутал себя словами уст твоих, пойман словами уст твоих. Ты понимаешь, о чём говорю, Роберт?
– Нет.
–
– Пред очами Господа пути человека, и Он измеряет все стези его. Ты хочешь исповедаться, сын мой?
