– Нужно к башне. Он сказал: предупредить на башне, что идут.
– Кто идёт?
– Не знаю. Может, они там знают. В общем, поехали, поехали!
– К башне? Не в город?
– Ну я же сказал!
– Бензина может не хватить.
– Ну у гвардейцев и попросим. У них точно есть. Быстрей, давай быстрей!
– Да-да, сейчас…
Лимон видел, что Порох весь мокрый, пот катится из-под слипшихся волос и собирается на носу и подбородке, и морда у него уже не просто бледная, а голубовато-серая… и подумал: а я? Провёл рукой по лицу. Рука была мокрой и осталась мокрой. Тогда он вытер лицо рукавом.
Порох только с третьего раза смог тронуться с места, два раза мотор глох. И он проехал, мёртво вцепившись в руль и как-то странно изогнувшись всем телом, совсем рядом с мертвецом, будто тот притягивал машину, а Порох пытался её отвести, но сил не хватало. Как та магнитная скала, подумал Лимон. Это было сто лет назад.
Башня ПБЗ стояла километрах в десяти к югу от города примерно на равном расстоянии от шоссе и от железной дороги на высоком холме со стёсанным красноватым склоном, самом крайнем отроге гряды Гуррахачи: там когда-то брали породу и дробили её в щебёнку, чтобы делать железнодорожную насыпь. Дорога к башне – вернее, к маленькому, из шести домиков и двух гаражей, посёлочку, окружённому колючей проволокой, – была грейдерная, из той же красной щебёнки, и вела от железной дороги – вернее, от технической грунтовки, вечной спутницы железных дорог. Посёлочек располагался на обратном пологом склоне холма, с шоссе невидимый; к самой же башне подъехать было невозможно – дороги от посёлка не было, только узкая извилистая тропа, обозначенная частыми полосатыми вешками; зато были проволочные заграждения, вбитые в землю куски рельс и, по слухам, минные поля…
– Не нравится мне это, – громко сказала сверху Илли.
– Что? – обернулся Лимон.
– Ворота открыты…
Ворота были открыты, и на невысокой деревянной сторожевой вышке – никого. Если вышка, должен быть часовой, ведь так? Но не было часового.
– Порох, давай не очень быстро…
Тот только посмотрел, ничего не сказал.
Ворота приближались. Лимон вдруг представил себе, что вот сейчас машина въедет, и ворота сами собой захлопнутся, и что-то начнётся… Кажется, подобное представилось и Пороху, потому что он спросил:
– Может, здесь развернёмся?
Место было подходящим – ровная площадка. Какие-то штабеля досок на краю…
– Нет, давай внутрь. Въезжай, разворачивайся, тормози, мотор не глуши. Хорошо?
– Не знаю, – сказал Порох. – По-моему, так хуже некуда…
Тем не менее он всё сделал чётко и даже как-то лихачески: развернулся с юзом, подняв пыль, тормознул резко, ручник рванул с хрустом.
– Илли, – сказал Лимон. – Остаёшься в машине, смотришь назад. Порох – смотришь вперёд. Мы с Костылём ищем людей…
– Постучи, – сказал из-за плеча Костыль. – Как-то неловко… хоть и открыто…
Лимон костяшками пальцев постучал в филёнку. Дверь ещё больше отошла от косяка. Донёсся запах жареной – вернее, подгоревшей – рыбы.
– Есть кто-нибудь? – крикнул Лимон и сам удивился, какой у него жалобный голос. – Мы входим, хорошо?
Молчание.
– Ну что, пошли? – сказал Костыль.
– Ага…
Лимон обернулся. С грузовичка на него смотрели Порох и Илли. Он зачем-то помахал им рукой и занёс ногу над порогом. Он знал, что вот сейчас переступает какую-то особую черту, навсегда отрезающую его – и их всех – от того, что было. Ещё можно повернуться и уйти, убежать… смыться. Впрочем, то, что за чертой – оно никуда не денется и всё равно догонит. Просто немного позже.
Он толкнул дверь и вошёл.
Никакой прихожей не было, входишь – и сразу попадаешь на кухню. Правда, здесь, у самой двери, стояла вешалка с какой-то сугубо гражданской одеждой. Справа к стене был приткнут стол, рядом – три стула. Стопка тарелок на столе, скомканное полотенце, фартук упал на пол. На полу – деревенские плетёные коврики из тростника и разноцветных верёвочек. Слева – кухонный стол, электроплита, стиральная машина, шкафчики на стенах, часы. Часы идут. На плите – большая сковорода с рыбой. Лимон подошёл, подержал над сковородой руку. Нет, всё остыло. Прямо напротив входа – высокий холодильник. Слышно, как работает. Значит, плиту выключили, когда уходили… или она с таймером. Точно, с таймером. Видимо, гас свет, потому что на таймере вместо цифр – прочерки.
Рядом с холодильником – дверь в комнаты, занавешена тростниковой, как и коврики, занавеской. При малейшем движении воздуха тростник шуршит. Наверное, такая специальная сторожевая занавеска. Вдруг кто попытается незаметно проникнуть…
Он уже хотел войти туда, как вдруг увидел в углу кошачью кормушку. В ней лежал рыбий хвост. Совсем нетронутый.
Это почему-то испугало сильнее, чем отсутствие людей. Хотя, казалось бы – куда ещё пугаться? Но получалось, что всегда можно больше; это чувство – остывший застойный страх – оно тут же то ли сжималось, то ли утрамбовывалось. В каком-то смысле Лимон сейчас уже ничего не боялся – просто потому, что не мог бояться сильнее, а к тому страху он уже приспособился. Или ему просто так казалось.
И вот сейчас – как-то неприятно ёкнуло внутри…
– Что? – спросил Костыль.
