— Надеюсь, вы не сочтете меня ужасно бестактной, миссис Максвелл. В этой жизни ведь приходится как-то устраиваться.
Миссис Максвелл еле заметно кивнула. Она изучала посетительницу прищуренными глазками, заплывшими жиром. У этой женщины были ярко— оранжевые волосы и чрезмерно нарумяненные щеки.
— Сейчас так трудно найти квартиру, — продолжала Пегги. — И конечно, я читала в газетах прискорбное сообщение о смерти Стеллы Линн. Поэтому знаю, что ее квартира освободилась и вы ее сдаете. Быть может, кто-то другой и не стал бы въезжать в эту квартиру из суеверных соображений. Но только не я. Поэтому и решила побыстрее обратиться к вам.
И опять в ответ еле заметный кивок хозяйки.
— Я довольно стеснена в средствах, — продолжала Пегги, — и не имею спонсора. Но мне удалось накопить пятьдесят долларов. И если эта квартира мне подойдет, то в компенсацию за причиненные вам неудобства я отдам вам эти деньги.
На этот раз хозяйский кивок был более ясно выраженным.
— Сейчас мои руки связаны, — тем не менее сказала она.
— В каком смысле? — не поняла Пегги.
— Я не могу показать вам квартиру, — пожала плечами миссис Максвелл.
— Но ведь у вас, наверное, есть ключ…
— Полиция опечатала обе двери, парадную и заднюю. Они ищут отпечатки пальцев…
— Отпечатки пальцев! — воскликнула Пегги. — Зачем они им?
— Не знаю. Они засыпали пудрой всю квартиру, запретили мне входить туда. Запечатали двери, их нельзя открыть, не сломав печати.
— Но вы же можете описать мне квартиру? — предложила Пегги.
— Конечно, — согласилась хозяйка дома.
— Доставляют ли сюда молоко?
— Да, к задней двери.
— А уборка мусора? — поинтересовалась Пегги.
— Есть два мусорных бака, — пояснила миссис Максвелл, — один для консервных банок и стекла, а другой — для всего остального. Мусор убирают ежедневно. Стекло и банки — дважды в неделю. Жильцы должны выносить отходы на первый этаж. Там у задней двери стоят мусорные баки.
— Квартира, кажется, на пятом этаже, — сказала Пегги. — Значит, придется спускаться на пять лестничных пролетов…
— Четыре, дорогая, — поправила ее хозяйка дома.
— Четыре пролета, только чтобы выбросить мусор? — с неудовольствием заметила Пегги.
— Что поделаешь, мы не держим мусорщика, — поджала губы миссис Максвелл.
— Можно взглянуть на заднюю лестницу?
— Конечно. В конце коридора. Смотрите сколько хотите, дорогая.
Всегда, когда возникали непредвиденные трудности, Пегги Касл обращалась за помощью к своему любимому дяде Бенедикту.
Бенедикт Касл прожил довольно колоритную жизнь. Одно из ранних воспоминаний детства Пегги — сладкий голос дяди, расписывающий невероятные достоинства божественного «Бальзама Бенедикта».
«…Не какой-то там химический состав, дамы и господа, который якобы укрепляет здоровье, а вместо этого подхлестывает изношенные органы, усталые мышцы, издерганные нервы, вызывая все большее напряжение, пока наконец весь организм не потерпит крушение. Нет, это тонизирующее средство, дамы и господа, оно помогает матери-природе обновить изношенные органы, регенерировать клетки, укрепить мышцы и очистить кровь. Ну, кто первый купит бутылочку Б.Б.Б? Сегодня она предлагается не за обычную цену в десять долларов, не за полцены в пять долларов, не за специальную рекламную цену в два с половиной доллара, а за баснословно низкую цену в один доллар! Только один доллар за обновленное, здоровое тело!»
Это было двадцать лет назад. Пегги осиротела в четыре года. Она была слишком мала, чтобы осознать трагедию, лишившую ее отца и матери. Ее воспитали, как собственную дочь, дядя Бенедикт и тетя Марта.
Время торговли патентованными лекарствами давно уже прошло. Но дядя Бенедикт любил вспоминать образцы устной рекламы, которыми он славился в молодые годы. С их помощью он объехал всю страну и жил, как он выражался, за счет простаков.
В то время еще не были приняты строгие законы против уличной торговли, об охране прав потребителей и всеобщем подоходном налоге.
Дядя Бенедикт был счастливым обладателем фургона и упряжки лошадей. Днем фургон служил ему домом и лабораторией. Вечерами же превращался в сцену, на которой его ловкие пальцы творили чудеса, а язык волшебника вызывал водопад серебряных монет. И эти деньги безраздельно принадлежали только ему, без всякого подоходного налога.
