– Курить – это все равно что пососать большой палец на ноге Сатаны, после того как тот пробежался утром по девятому кругу ада, – говорю я.
– Сатаны не существует.
– Ты здесь всю ночь вот так собираешься сидеть?
Джо пытается что‐нибудь придумать, но у нее не выходит. Я вдруг замечаю, что она очень грустная. Просто ужасно грустная.
Я придвигаюсь к ней и спрашиваю:
– Эй, что у тебя стряслось?
Она начинает моргать. Она все моргает и моргает, и вдруг по ее щекам сбегают две идеальные слезинки. Джо моргает еще раз – и теперь по ее щекам бегут переливающиеся в свете огней реки. Она плачет и злится. Злится из‐за того, что плачет. Или, может, из‐за того, что я вижу, как она плачет. Что бы там ни было, она вдруг хватает меня за плечи и утыкается лицом мне в грудь.
– Мне кажется, Ву меня бросит, – бормочет она и несколько раз громко всхлипывает. – И мне кажется, что я этого заслуживаю.
Я чувствую тепло ее разгоряченного лица. Мне прекрасно видно ее макушку. Можно даже разглядеть зеленые прядки в волосах. Джо пахнет усталостью. В верхней части левого уха у нее пустые дырочки из‐под пирсинга. Их целых три. Модная шалость.
– Он тебя не бросит, – успокаиваю я ее, – вы вместе уже вечность.
Она только крепче прижимается лицом к моей груди.
– Он меня ненавидит. Я сама заставила его меня возненавидеть. Фрэнк, я ужасный человек.
Я заставляю ее поднять голову, чтобы посмотреть ей в лицо.
– Да что, черт возьми, произошло?
Она начинает нервно шевелить пальцами, словно плетет невидимую нить.
– Короче, мы едим отстойную еду в этом отстойном ресторане, – говорит Джо, – и он, типа: «Фрэнкенбрит вместе всего несколько недель, но кажется, что они скоро поженятся, будут жить долго и счастливо и все такое». – Она изображает Ву с его неформальным калифорнийским подростковым акцентом.
– Он сильно преувеличивает, – осторожно говорю я.
– А он дальше: «Брит уже познакомилась с родителями Фрэнка на барбекю и все такое, и я точно знаю, что Фрэнк встречался с ее родителями».
– Да, но…
– Типа: «Почему у нас все не как у Фрэнкенбрит? Мы с тобой вместе уже вечность, бла-бла-бла, но почему‐то у нас все не как у Фрэнкенбрит».
Она снова начинает часто моргать и опять прижимается лицом к моей груди, чтобы скрыть слезы.
– И на самом деле он совершенно прав, – продолжает Джо, – потому что я ужасный человек.
Я трясу ее за плечи:
– Перестань. Ты вовсе не ужасный человек.
Глаза у нее теперь красные и припухшие, будто Джо от всего этого устала. Она бьет кулаком по своей ладони:
– Мне надоело прятаться и делать вид, что у нас с тобой роман. Я просто не хотела больше притворяться, не хотела больше врать.
Я киваю, как болванчик:
– Эй, эй, стоп!
Она снова бьет себя кулаком по ладони:
– И все это время Ву даже понятия не имел, что мои родители настоящие расисты и плохо к нему относятся… И я…
– Джо, что ты натворила?
– Сказала ему все как есть.
Я замираю. Даже хипстеры позади нас затихли. Свет за нами, там, где они возились, выключается. Джо как будто вся сжимается.
– Не может быть.
– Мы вместе уже почти два года, и все это время я ему ничего про это не говорила, потому что боялась его обидеть. Ну кому будет приятно услышать такое?
– Подожди-подожди, – говорю я. – Так что именно ты ему сказала?
– А он такой: «Ты мне врала» и «Ты меня стесняешься». А я ему: «Нет. Что ты такое говоришь?» Но это было так себе оправдание. Какая девушка будет прятать парня от родителей почти два года?
Она снова ударяет себя по раскрытой ладони кулаком, а потом бьет себя в виски:
– Я ужасная. Хуже некуда.
– Джо, – осторожно спрашиваю я, – а ты рассказала Ву о нашем с тобой договоре?
Она переводит взгляд на меня:
– Конечно, нет. Ты дурак, что ли?
– Слава тебе Господи, миленький Боженька! – отвечаю я.
– Я просто сказала ему, что почти два года прятала его от своих родителей, – говорит она с грустью. – Врала всем, по сути.
Мы оба смотрим вперед, на дорогу, где лежит странный предмет, похожий на чернику размером с футбольный мяч.
– Мы оба лжем, – говорю я. – Значит, мы оба с тобой ужасные. Оба хуже некуда.
– Послушай, мне от этого не легче.
– Я к тому, что ты не одна, – говорю я, хватаюсь руками за край сэндвича-скамейки и начинаю болтать ногами.
– Что, одиночество вдвоем? – спрашивает Джо. – Нет такого мира, где мы с тобой могли бы жить так, как нам хочется.
– Да ладно тебе, – говорю я.
Хотя, может, она и права. Хотя, может, стоит сохранять оптимизм? Хотя, может, только дурак в моем положении сохранил бы оптимизм? Ведь сколько бы мне ни было лет и как бы далеко я ни уехал от дома, я все равно не смогу любить того, кого хочу.
Что же получается – чтобы любить того, кто мне нравится, мне придется ждать смерти мамы с папой? Чего‐то тебя занесло, Фрэнк.
– Так, значит, Ву тебя здесь просто бросил? – спрашиваю я.
– Нет, я от него сама ушла, – отвечает Джо, морщась от неприятных воспоминаний. – Я реально хуже некуда.
– Не понял.
– Я сказала ему, что мне сложно жить с родителями-расистами, поэтому он должен с пониманием относиться к моей ситуации. А потом я встала и ушла, а он остался сидеть за столом.
Идиотизм ее поступка поражает.
– Вау.
