Внимательно проследив все ее шаги, мы увидим, что она учла все до мельчайших деталей. Миссис Гибсон вынудила мисс Дунбар написать записку, из которой следовало, что именно молодая женщина назначила место и время встречи. Опасаясь, что записку не найдут, она взяла ее с собой. Уже одно это должно было навести меня на подозрения много раньше.
После этого миссис Гибсон взяла один из револьверов мужа – вы видели, какой богатый в доме арсенал, – для себя, а второй спрятала в шкафу мисс Дунбар, сделав предварительно один выстрел. Это она осуществила, не привлекая к себе внимания, где-нибудь в лесу. Затем миссис Гибсон направилась к мосту и провела необходимую подготовительную работу.
Когда появилась мисс Дунбар, она излила на нее напоследок всю накопившуюся ненависть, а когда та удалилась на достаточное расстояние и находилась вне пределов слышимости, привела в исполнение свой жуткий план.
Как видите, теперь все звенья сложились в одну цепочку. Конечно, газетчики зададутся вопросом, почему сразу не прочесали пруд, но хорошо говорить, когда все уже сделано, а в действительности не так-то просто прочесать дно огромного пруда, тем более когда не знаешь, где и что искать.
Что ж, Уотсон, мы выручили из беды замечательную женщину и оказали услугу солидному человеку. Если в будущем они объединят свои усилия, а на мой взгляд, это вполне вероятно, финансовый мир узнает, что урок скорби не прошел для мистера Нейла Гибсона даром. Жизнь всем нам преподносит когда-нибудь такой урок.
Мистер Шерлок Холмс всегда придерживался мнения, что мне следует опубликовать удивительные факты, связанные с профессором Пресбери, хотя бы для того, чтобы раз и навсегда положить конец темным слухам, которые лет двадцать назад всколыхнули университет и до сих пор повторялись на все лады в лондонских научных кругах. Однако по тем или иным причинам я долго не имел такой возможности, и подлинная история этого любопытного дела так и оставалась погребенной в коробке со многими и многими записями о приключениях моего друга. Наконец мы получили разрешение предать гласности факты этого расследования, одного из самых последних, проведенных Холмсом перед тем, как оставить практику. Но и теперь, вынося их на суд широкой общественности, приходится соблюдать известную сдержанность и осмотрительность.[167]
Одним воскресным вечером в начале сентября 1903 года я получил от Холмса характерное для него лаконичное послание: «Сейчас же приходите, если удобно. Если неудобно, все равно приходите. Ш. X.». У нас в ту пору установились своеобразные отношения. Человек привычек, привычек прочных и глубоко укоренившихся, он внес меня в их число. Расположил в одном ряду со скрипкой, крепким табаком, дочерна обкуренной трубкой, справочниками и другими, быть может, не столь положительными. Когда речь шла об активных действиях и ему требовался компаньон, на выдержку которого он мог более или менее спокойно положиться, он, конечно же, обращался ко мне. Но для меня находилось и другое применение: в беседах со мной он оттачивал свои логические построения, я как бы подстегивал его ум. Он любил думать вслух в моем присутствии. Едва ли можно сказать, что его рассуждения адресовались мне – во многих случаях с не меньшим успехом он мог бы обращаться к своей кровати, – и тем не менее, обретя такую привычку, он извлекал определенную пользу из того, что я слушал его и вставлял свои замечания. Если я и раздражал Холмса неторопливостью и обстоятельностью моего мышления, то раздражение это лишь усиливало яркость и стремительность догадок и выводов, которые вспыхивали в его собственном мозгу. Таковой я полагал свою скромную роль в нашем дружеском союзе.
Прибыв на Бейкер-стрит, я нашел Холмса в глубоком раздумье: он сидел в кресле, нахохлившись, высоко подняв колени, и хмурился, посасывая трубку. То есть его занимала какая-то сложная проблема. Взмахом руки он предложил мне сесть в мое старое кресло и в течение получаса ничем более не обнаруживал, что знает о моем присутствии. Затем вдруг встряхнулся, словно сбрасывая с себя задумчивость, и со свойственной ему иронической улыбкой поздравил меня с возвращением в дом, который когда-то был и моим.
– Надеюсь, вы простите мне некоторую рассеянность, мой дорогой Уотсон, – продолжал он. – За последние двадцать четыре часа мне сообщили довольно любопытные факты, а они, в свою очередь, дали пищу для размышлений более общего характера. Я серьезно подумываю о написании небольшой монографии об использовании собак в сыскной работе.
– Но позвольте, Холмс, об этом уже столько написано, – возразил я. – Ищейки, например… служебные собаки…
– Нет-нет, Уотсон, эта сторона вопроса, разумеется, очевидна. Но есть и другая, гораздо более тонкая. Вы, возможно, помните, как в расследовании, которое вы в вашей оригинальной манере связали с «Медными буками», я смог, наблюдая за душевным складом ребенка, вывести заключение о преступных наклонностях его в высшей степени солидного и респектабельного отца?
– Да, помню очень хорошо.
