Подруга Александры оказалась высокой сутуловатой девушкой, нервной и суматошной. Казалось, она волновалась не меньше Антона Ильича. Расположившись за столом, она неожиданно вскочила, схватила сумочку, суетливо достала блокнот и ручку, вернулась на место, затем спохватилась вновь, кинулась обратно, достала пачку салфеток и наконец уселась.
– На всякий случай, – виновато улыбнулась она, кивая на салфетки.
Болеет она что ли, подумал Антон Ильич? Не хватало еще заразиться.
Некоторое время они сидели, молча глядя друг на друга. Антон Ильич ждал, когда она заговорит, та, однако, раскрыла блокнот, взяла ручку и сидела, не шевелясь, как школьница за партой, готовая записывать под диктовку. Антон Ильич не представлял, как начать разговор, и тихонько кашлянул. Она восприняла это как сигнал к старту и стала говорить.
Начала она тихо и робко, лицо ее приняло обиженное выражение, как у маленького капризного ребенка. Не прошло и пяти минут, как из глаз ее потекли слезы. Тут Антон Ильич понял, для чего нужны были салфетки. Слезы текли ручьем, она стала всхлипывать в голос, голос ее дрожал и срывался, и Антон Ильич совсем уже потерялся в ее сбивчивых рассказах.
Он делал вид, что внимательно слушал, и молча кивал. В голове у него вертелась одна только мысль, под каким предлогом отправить ее к Геннадию Петровичу? Здесь нужен настоящий профессионал. Самому ему было не справиться. И делать это нужно прямо сейчас, пока не поздно. Ни в коем случае нельзя отпускать ее сегодня, не объяснившись. Сказать ей, что есть более грамотный специалист, настоящий профессионал? Но она может передать его слова Александре. И как тогда будет выглядеть он сам? Нет, не годится. Надо придумать что-нибудь другое. Порекомендовать ей почитать какую-нибудь книгу? Но она прочтет ее в два счета и снова заявится к нему. Что же тогда? Сказать, что совсем нет времени? Но она будет ждать, еще и названивать ему станет через день. Да и Александра этого не поймет. Что же делать? Должен же быть какой-то способ, лихорадочно соображал Антон Ильич. Что бы сделал в этой ситуации Гена? Он-то наверняка что-нибудь бы придумал. Вот! Правильно! Надо сказать, что на днях он уезжает, и его не будет достаточно долго. Вопрос у нее срочный, откладывать нельзя. Пускай не тянет и как можно скорее записывается к Гене.
Антон Ильич выдохнул с облегчением и машинально потер руки, радуясь, что решение нашлось. Тут только он заметил, что его клиентка молчит и вопросительно смотрит на него, ожидая ответа. Глаза ее покраснели от слез, из рук она не выпускала скомканные салфетки. Тихим голосом она спросила:
– Как вы считаете?
В голове Антона Ильича зазвучал голос Геннадия Петровича: «Ты не должен просто сидеть и слушать, для этого у нее есть подружки. К специалисту приходят, чтобы он помогал увидеть ситуацию по-новому выражал свое мнение, причем неожиданное, экстраординарное!». Медленно, с расстановкой Антон Ильич произнес:
– Быть самим собой есть величайшее благословление в жизни.
Глаза его собеседницы расширились. Рот приоткрылся от удивления. Она перестала плакать. И, казалось, перестала соображать. Не в силах понять, о чем идет речь, она смотрела на Антона Ильича во все глаза и хлопала ресницами. Тот держался уверено. Как будто высказал все, что считал нужным, и объясняться был не намерен. Поняв, что надолго выбил ее из колеи, Антон Ильич решил воспользоваться паузой и, не дав ей опомниться, быстро проговорил все, что собирался. По всему выходило, что сессия их окончена, а в следующий раз ей предстояло общаться с коллегой Антона Ильича. Она попыталась было воспротивиться, но Антон Ильич крепко стоял на своем. Не готовая к такому повороту, ошарашенная и сбитая с толку, подруга Александры ретировалась.
Дорога на Бали была долгой, но не столь утомительной, как опасался Антон Ильич. Самолет оказался полупустым, места в салоне было предостаточно, чтобы удобно расположиться и вытянуть ноги, миниатюрные стюардессы изящно сновали туда-сюда и были неизменно услужливы. Все они показались Антону Ильичу весьма хорошенькими, хотя и похожими одна на другую. Ему нравились их по-азиатски круглые лица с широкими скулами, их узкие глаза, которые от улыбки превращались в две тоненькие полоски, их худенькие фигурки в белоснежных блузках, красных костюмчиках, таких же пилотках на голове и цветастых платочках на шее, и их нежные приветливые голоса, щебетавшие с ним по-английски. И хоть Антон Ильич редко когда засыпал в самолетах, на этот раз, окутанный вниманием сладкоголосых стюардесс, он почувствовал себя так спокойно, будто не летел в самолете, а сидел в своем любимом кресле у себя дома. Когда унесли остатки ужина и в салоне погасили свет, он неторопливо включил освещение над своим креслом, достал несколько книг, взятых с собой в дорогу, пролистал их, выбрал одну, устроился поудобнее, чтобы почитать, да толком не успел. Заснул.
