В аэропорту Антона Ильича встречали. Двое тощих балийцев, одетых в хлопковые штаны, рубахи по колено и шлепанцы на босу ногу подхватили его вещи и усадили в видавший виды автомобиль. Оба громко галдели, объясняя что-то на своем языке. По-английски они не понимали. Было ясно лишь, что встречали они Антона Ильича, фамилия которого, выведенная кем-то от руки, красовалась на листке бумаги, и везли они его в отель.
Ехали они шумно. Машину трясло, и Антон Ильич то и дело подскакивал, больно ударяясь о жесткое сиденье. Когда они въехали в город, стало еще хуже. Дорога была тесной, тут и там к ним прижимались другие автомобили, еще более старые и потертые, с открытыми настежь окнами, без кондиционеров, так что теперь балиец вел машину еще резче, то внезапно останавливая, то снова дергая вперед. Сквозь поток автомобилей протискивались мопеды, которых здесь было видимо-невидимо. Навьюченные людьми, детьми, корзинами, мешками и узлами, они, казалось, вот-вот завалятся на сторону под тяжестью вещей, и Антон Ильич только диву давался, как они держали равновесие и не падали. Здесь же сновали и пешеходы. Пересекая улицу, они не оглядывались по сторонам и не ждали удобного момента, а просто выходили на дорогу и шли, отчего машины вставали как вкопанные, водители сигналили и ругались, а пешеходы шли себе дальше, разве что иногда похлопав остановленную машину по капоту в знак примирения. Все кругом сигналили друг другу, выкрикивали что-то из открытых окон и махали руками, из-за чего всеобщий гвалт не прекращался ни на мгновенье.
По обе стороны дороги открывались городские пейзажи, типичные для этой местности. Невысокие деревянные дома, пестрые вывески, продуктовые магазинчики, лавочки, ресторанчики, забегаловки с пластиковыми стульями, выставленными наружу, едва не на самую дорогу, – все выглядело донельзя простым и непритязательным. Местные жители в большинстве своем были щуплыми созданиями маленького роста, с круглыми глазами навыкате и кожей желто-коричневого цвета, иногда такого темного, что на лице выделялись одни только белки глаз. Носили они национальные одеянья, мужчины штаны и длинные свободные рубахи поверх, женщины оборачивали вокруг тела длинные полотна ткани, многие носили платки на головах. В их внешнем виде было, однако, мало привлекательного. Ни намека на яркий азиатский колорит, манящий сюда туристов со всех концов света, как писали в путеводителях. Выглядели они бедно и жили, очевидно, плохо. На улицах было грязно, под ногами валялся неубранный мусор, торчали зубья поломанного забора и ветки иссохших на солнце деревьев, прямо на земле сидели какие-то люди, черные, тощие, в лохмотьях, едва прикрывающих наготу, вероятно, бездомные. Все это производило на Антона Ильича удручающее впечатление. Солидный, белокожий, в очках с золоченой оправой и дорогими часами на руке, он чувствовал, что на него здесь смотрят не просто как на чужестранца, а как на существо с другой планеты.
Все изменилось спустя полтора часа, когда они подъехали к воротам территории, огороженной высоким забором, и остановились у пункта досмотра. Несколько мужчин в полицейском обмундировании тщательно осмотрели их автомобиль, проверили днище при помощи зеркала, укрепленного на штанге, открыли багажник, затем и двери салона. Один из них вежливо поинтересовался у Антона Ильича, откуда он едет и в какой отель направляется, отдал честь и пожелал ему доброго пути. Ворота распахнулись, машина въехала внутрь, и глазам Антона Ильича открылся совершенно иной мир.
