– Слабо его сфотографировать?
– Нет. Я и на видео запишу. Только о чем? Что это будет значить?
– Ну, придумаешь. Или наш Гихуйбор придумает, – мы оглядываемся на Санька.
– Меньшиков смотрит на меня. Я покровительственно хлопаю его по спине.
– Ну ладно-ладно, я же просто пошутил. Кто я такой, чтобы заставлять тебя давать новые образы обществу спектаклей.
– Мы идем дальше, Меньшиков останавливается. Он выглядет бледным, тихим.
– Вы идите, я – назад.
– Что? Ты чего?
– Надо интервью провести, – Меньшиков вытаскивает камеру и настраивает ее.
– Нам слишком холодно, Меньшиков стоит на своем и уходит.
– Ты чего ему сказал? – спрашивает меня Марина.
– Ничего, я что, помню. Про Делеза что-то.
– Ты его не дочитал даже.
– Марина, можно обсуждать какого угодно философа, не прочитав ни единой его работы.
Злоба моя росла тем больше, чем дальше мы отдалялись от Меньшикова, дурного поэта и неплохого художника. Я был прав, потому что бомж в ответ на его вопросы о жизни и смерти ударил его чем-то тяжелым, опасаясь за свою жизнь. Меньшиков был похож на тех подростков, которые на камеру снимают сожжение бездомных. Мы не могли уже услышать предсмертных стонов нашего друга, потому что свернули на другую дорогу. Все кругом сияет ярко и бело, зима кончается, я вспоминаю, что утром проснулся от песни птицы, которую ассоциировал с весной.
Я вдруг чувствую большую близость к своему другу, поэтому, когда мы идем по переулку, я тоже опрокидываю бак с мусором, встаю на него и гордо декламирую стихи Меньшикова.
Новое солнце сияет оранжевыми,
Люминесцентными лампами по небу,
Затянутыми белыми, пухлыми тучками.
Будем радоваться, как тихо и тепло
В наших отапливаемых жилищах.
Всегда течет кипяток по трубам,
И кровь течет по жилам быстро,
Несмотря на то, что новое солнце
Сияет оранжевыми, люминесцентными
Лампами по серому небу.
