– Останься еще на час! – завопила Самал и, наконец, я явственно осознала, что она рехнулась. Я растерялась и снова взялась помогать. Она опускала руку вниз, черпая землю. Через час Самал в изнеможении легла рядом с ямой.
Она не замечала того, что я бродила рядом, изредка ловя слова из ее беспрестанной молитвы. Удивление и страх мои давно прошли, я только яснее осознавала происходящее. Один раз я протянула руку к луне, чтобы ее свет не был так ярок, мне хотелось прикрыть маленький шарик ладонью.
“Боже мой, вот как страдают люди, и хуже страдают, а я всегда была счастлива”. Мое прежнее спокойствие и радость показались мне чужими. Самал тихо и прерывисто дышала, вся в грязи. Наконец я не выдержала и, подбежав к ней, попыталась поднять ее на ноги и дотащить до юрты – сил на сопротивление у нее не осталось, и она глухо зарыдала.
– Вставайте, не нужно страдать, смотрите на небо, вот звезды, у вас дома есть электричество, вставайте, у вас есть компьютер, холодильник, телефон, квартира, отчего вы так несчастны? – увещевала я ее, припоминая все те чудные вещи, которые у нее были.
– У вас минус двадцать в одной части квартиры и плюс пятнадцать в другой, вы можете выздороветь от туберкулеза и бубонной чумы, вы можете проехать полмира за двенадцать часов, отчего вы так несчастны?
Самал же рыдала на земле, оплакивая свою никчемную, пустую жизнь, будто существовала другая жизнь, полная смысла.
– Люди врут, Самал, вы думаете, есть где-то другие люди и они живут по-другому, а это не так, все они совершенно одинаковые, Бах и Вы это в сущности одно и тоже – ничего.
Самал кажется зарыдала еще горше, а я бегала вокруг нее, приплясывая и заливаясь всеми цитатами всех писателей, которых могла припомнить. Мне казалось, что сейчас она умрет, и я бы этому даже обрадовалась, я устала. В своем нетерпении увидеть ее мертвой, я стала заговариваться.
– Послушайте, вы страдаете, что нет его рядом с вами и никогда не будет, что он не знает вас и не узнает, так разве не ему хуже? Вы знаете о любви, а он – нет. Сейчас он на этом самом месте умирает, как вы это чувствуете, он умирает в своем настоящем, как вы, но Вы умираете вместе с ним, а он – нет.
Самал посмотрела на меня невидящим взором, потом подняла лопату и замахнулась на меня.
– Пошла отсюда, сука!
И вернулась к своей яме. Она снова начала копать. Я решила уйти, но позади меня послышался стон – тихий, странный звук этот раздался у меня в ушах неожиданно и сильно.
Я обернулась. Самал, освещаемая фонариком, тащила из ямы чьи-то останки.
– Ты, ты, – восклицала Самал, скелет в отрепьях показывался все выше из своей могилы, свет фонарика выхватил его форму. Я развернулась и побежала в юрту.
Можно ли жить, когда живут другие? Мы молчим, когда видимся, потому что у каждого слова давно вышел срок годности. Мы ведь стараемся, право слово. Мы принимаем все, мы даже боимся сказать, что нам что-то не нравится. Меньшиков пинает баки с мусором, а потом встает на один из них и декламирует свои стихи. Мы радуемся. Вот до чего додумался. А внутри плачем, плачем. Стихи у него никудышные. Зато художник хороший. Не понимаю, как ему удается запомнить свои стихи. Каждый из нас соревнуется с другим в том, какое с виду бессмысленное, противное уму событие взять и придать ему жизнеутверждающий смысл.
– Да вы что! Альбом Ольги Бузовой это самое важное, что случилось за последнее время.
– Санек, перестань уже.
– Да нет, серьезно. Это знамя парадигмального сдвига современной отечественной культуры.
– Ловко, думаю. Неплохо. А пустота растет, растет, пока все наконец не устают, и тогда мы просто сидим на скамейках и курим.
– Тоска то какая.
– Да, скучновато.
– Можем в приставку поиграть.
– Нет, давайте фильм посмотрим.
Мы не смотрим выдающиеся фильмы вместе, поскольку восхищаться чем-то нужно по отдельности. Вместе можно только смеяться. Меньшиков теперь перепрыгивает с одной скамейки на другую. Недавно он сфотографировался голым и в блестках, потом надевал на себя платье, туфли, чулки и фотографировал каждую стадию. В поддержку пропаганды гомосексуализма. Мы им очень восхищаемся, потому что это точно будущее нашего искусства. Я уже не различаю, называем мы его нашим всем иронично или серьезно, да и никто уже не знает.
Он по крайней мере не отчаялся так, чтобы ничего уже не писать.
– Ты почему не работаешь, говноед? – спрашивает он меня по-товарищески.
– Я думаю, человечеству надо отдохнуть.
– Что?
– Надо прекратить искать новые формы, помолчать например.
– И ты что, будешь молчать?
– Я не только буду сам молчать, я и других затыкать буду.
– Что?
– То. Представь, весь этот информационный понос вдруг прекратится. Думаешь, в древнем мире писали по девять бестселлеров за день?
– Ну ты ретроград.
– Я верю, что Меньшиков гениальный художник. То есть, у него что-то есть, и он это что-то показывает на комфортном расстоянии.
– Нет, в мире мало стихов. Нужно больше. Еще больше писать, пока не оглохнем.
– Видишь того бомжа? – спрашиваю я у Меньшикова, беря его под руку.
– Ну?
