Любая последовательность звуков рождает неповторимые ощущения во рту, и когда ты читаешь текст разные части рта и гортани отзываются, будто по ним цокает гибкий метафизический язык.
Но почему я убила разносчика пиццы который всего лишь не мог включить терминал я не знаю. Наверное во мне глубоко укоренившаяся ненависть к пролетариату. Внешне стараюсь им сочувствовать, иногда даже сама в это верю, но стоит с ними встретиться, как я радуюсь, что я то писатель и чувствую знаки горлом, а они забывают гребаный терминал и требуют с тебя налички, как будто в этом веке кто-то имеет наличку.
Долго не пришлось его тащить, скинула его прямо на мусорку, чтобы мусорщик который приезжает в шесть утра и пикает под окном удивился и его стошнило. Да, было бы хорошо если бы мусорщик упал в мусорку и его зажевала собственная машина, я бы заплатила чтобы посмотреть на такое в кинотеатре.
Еще меня бесит уборщица которая засыпает при удобной возможности, она работает на двух работах но врет мне, что это не так. Ленивая тварь, она похожа на тупую корову когда наседает на меня и просит чтобы я отпустила ее пораньше, и я ведь отпускаю потому что пролетариат веками терпит угнетения со стороны власть имущих и только голословную жалость левой интеллигенции.
Надо что-то делать, я убила человека, это тебе не рассказик писать, синий, синий, красный, желтый, ярко-желтый, как спать хочется, а ведь на работу идти через пятнадцать минут, готовить завтрак, хотя об этом надо меньше всего заботиться.
Вот еще, ненавижу левую интеллигенцию, ненавижу людей среднего и высокого достатка которые носят шубы и имеют неприятные лица, они всегда плохо обращаются с обслуживающим персоналом.
Если лететь достаточно долго окажешься в черном космосе но об этом даже говорить неприятно я не верю что существует космос по мне это все ученые рисуют что им взбредет а деньги на космические полеты пропивают, не может он существовать, очень уж это жестоко, вот что я скажу, мне кажется голубое, желтое, синее небо я еще могу пересечь а вот там где начинается эта хрень там нет, все, там все и кончается.
Макс уверен в том, что он гений. Я говорю не о таланте, не о выдающемся таланте, а именно о тех людях, кого величают гениями, поскольку их талант не поддается никакому сомнению. Его список небольшой и дилетантский, как бы выразились более изысканные любители искусства. Он за гениев почитал Шекспира, Моцарта, Микеланджело, Ван Гога, Достоевского, Рембо и отчего-то Витгенштейна. Хотя каким образом Витгенштейн затесался в эту компанию, Макс отказывается объяснять, он прочитал только половину трактата философа, занес того в неоспоримые гении и тем остался доволен. Таким образом, всего их было восемь. Включая Макса.
– Поэт, конечно.
– Да. Я такой, – он выпрямляется с гордой улыбкой. Черные его волосы были до плеч, и даже чуть вились, что ему очень нравится. Сестре его он кажется просто смешным, потому что они растут редкими, толстыми прядями.
– Макс, я тебе не дам денег, можешь не просить.
– А я что, просил? Нет, я просил?
У него нет передних зубов снизу, потому он плюется при каждом слове, еда вываливается из его рта.
– Аккуратнее ешь, боже.
– А что? Ну ладно, выпадает, подумаешь!
– Нет, но ты же попросишь. Все, уходи. Мне семью кормить надо.
– Я, что, тебе не семья больше?
В комнату вбегает его племянник.
– Мама, когда это уже прекратится?
– О, пришел, тоже мне. Вот он пришел, и ты начнешь себя вести.., – произнес Макс, отворачиваясь.
– Пошел отсюда, я с сестрой говорю.
– Ты долго будешь его кормить?
– Миш, иди, пожалуйста, к себе.
– Нет. Давай, уходи. Или я полицию вызываю.
Макс издает смущенный смешок и качает головой.
– Она мне сестра и хочет мне помочь. Мне ночевать негде.
– Когда ей ночевать негде было, ты куда ее послал? На вокзал? С детьми?
Новостная передача по телевизору кажется оглушительной. И вдруг сестра его, которая до этого имела выражение смиренной грусти, вдруг будто и сама вспоминает, как это часто бывает, что такое и в самом деле произошло, и разозлилась.
– Действительно, давай иди на вокзал. Как меня послать ты мог, а как теперь…
– Не было такого, – Максу стыдно и он отворачивается, он даже встает, а сестра идет за ним, вытирая руки полотенцем.
– Не было? Как не было?
– Ну прости меня, ну дай мне денег немного.
Сын, воодушевленный таким поворотом дел, открывает дверь, чтобы Максу можно было выйти. Но Макс остается. Если не получить деньги сейчас, то уже все, прийти можно только дня через два, а то и три. Он игнорирует открывшуюся дверь и поворачивается к сестре.
– Зачем ты это вспоминаешь вообще? Когда это было?
– Ну как, ты иди на вокзал.
– Не могу я туда пойти.
– Ах, не можешь…
– Ну дай тысячу хотя бы на такси до дома.
Что ты, пешком дойти не можешь?
– Не могу, у меня ноги болят.
