– Потому что ты с четвертого этажа упал, что ты думал, новые тебе пришьют? – встрял сын матери, пытаясь отвести ее подальше и выставить из дома. Наконец, Макс смиряется. Ладно уж, надо прийти, когда Миши не будет дома, и поговорить. Даст, никуда не денется.
Макс возвращается к себе, не слушая разговоры своей жены – такой же алкоголички, как он, которая носит очки, и выглядит на удивление обычно, даже вполне прилично, только когда кричит начинает переходить на самые грубые выражения.
– А ты сюда чего явился?
– Куда хочу туда и прихожу. Это и моя квартира.
– Какая твоя квартира, ты свою квартиру сдаешь.
– А на чьи деньги мы живем? А?
Он расстроен после сегодняшнего неудавшегося похода и потому поддерживает ссору и в конце избивает ее. Затем садится писать свой шедевр, поэму посвященную матери с детьми, которая спит на вокзале.
Он умер в своей квартире, потому что был мерзейшим гадом из всех, кто когда-либо писал триолеты в школьной тетради.
И слава его разошлась по миру.
Доношу, что был жаркий бой в устье реки. Противники были вооружены английскими винтовками и револьверами. Мы отступили, из-за чего те напали на Аил, зарублено и искажено 18 человек, так же известно о казни тринадцатилетнего летнего мальчика.Голод усиливается, вместе с этим возможно нарастание конфликта, может вылиться в восстание.
Сообщаю, что кавалерия наша опоздала, и пришли мы в уже разоренный аил, но противник оказался неподалеку. Мы спрятались, боевой дух упал из-за отравленного колодца, вытащили из него тело старика, не опознан. Враг иногда ведет перестрелку, мы почти не отвечаем. Колядов навел такую панику, что я чуть его не пристрелил. Прошу выслать нам вагон апельсинов, жара невыносимая.
Могу сказать, что 3 полк это шайка, а не армия. Было приказание разобрать мост, но мы не выполнили приказание, у плененных басмачей нашли гашиш. Однако все солдаты, шатающиеся с оружием, устранены и подвергнуты дисциплинарным мерам. Один стал стрелять по своим, но его тут же остановили. Зачем? Зачем, зачем, зачем, зачем.
В **й аул прибыли казаки и киргизы численностью в 300 человек, прибыли с севера, режут всех, забирают скотину, Аня, где же ты?Пулеметы стреляют по девять раз, дальше заклинивает. Тяжело думать. Неужто ты и в Ленинграде? Нужно остановить поезд и сесть на него.
Не понимаю, как она убедила меня поехать в Фергану, но тогда мне было совершенно нечего делать. Самал уволили из архива института истории после того, как нашли ее полуголой посреди документов, где упоминалось только одно имя – Остафий Беглов. К своей груди она прижимала портрет юноши, моего ровесника, он был комиссаром и убивал людей. Сквозь огрубевшее его лицо проступала юность, покоряющая и покорная, а глаза были светлыми и прозрачными даже на старой, оборванной фотографии.
Мы шли долго, она утверждала, что узнает место, где он умер. Я была уверена, что Самал не права, но все же искала вместе с ней. Вид степи ночью настолько отвлек меня, что я даже не заметила, когда мы остановились. Самал схватила меня за руку, и я увидела ее страшное, возбужденное лицо.
– Он умер здесь.
Я ничего не ответила. Самал стала топтаться, потом упала и стала рыть землю голыми руками. Вспомнив что-то, она вытащила из кармана пальто лопатку для работы в саду. Я в ужасе уставилась на нее. Одно дело погулять на месте, где погиб мистический возлюбленный, другое дело устраивать археологические раскопки в поисках его трупа.
– Что вы делаете?
– Я его откопаю.
– Не надо!
Я испугалась, будто она могла откопать восставшего из мертвых. К тому моменту мое собственное чувство реальности было расшатано нескончаемыми разговорами, письмами, донесениями из прошлого века. Самое дикое в таком рысканье по прошлому – потом оно превращается в реально существующее, хотя бы и в воспаленном мозгу старой кошатницы. Безумная женщина рыла землю и громко звала своего возлюбленного.
Помоги мне! – нетерпеливо взглянув на меня через плечо, сказала Самал. Я села рядом с ней и помогала по мере сил копать землю. Пахло грязью и полынью, грязь липла и лизала ладони. Самал между тем продолжала остервенело копать землю, и ее невнятное бормотание его имени и тихих стонов приобрело спокойствие – она самозабвенно молилась.
– Я побегу на этот голос и настигну Тебя. Не скрывай от меня лица Твоего: умру я, не умру, но пусть увижу его. Ты же всегда один и тот же: все завтрашнее и то, что идет за ним, все вчерашнее и то, что позади него. Ты превратишь в сегодня. Ты превратил в сегодня. Что мне, если кто-то не понимает этого? Пусть и он радуется, говоря: «Что же это?» Пусть радуется и предпочитает найти Тебя, не находя, чем находя, не найти Тебя. От подобного странного богохульства я удивленно смотрела на нее. Она даже не была христианкой.
Яма, тем временем, становилась все глубже, хотя в ширину она была совсем небольшой. Наконец я встала на ноги.
– Я пойду в юрту, здесь слишком холодно. Пойдемте со мной, мы закончим завтра.
