Валентина знала, что ее ждут трудности и что для осуществления замысла понадобятся продолжительные месяцы, ибо верила, что Вадим непременно признает фатальность своих предрассудков. Безвыходных ситуаций нет – вдохновляла себя – есть неверие в собственные силы. Путь к Богу долог и тернист.
Валентина заботилась о судьбе Вадима, он же ощущал пустоту, которая по-прежнему окружала его. Незавидное положение: чувствовать ее близкое присутствие и не иметь возможности общаться вволю. А как ему хотелось постоянно видеть ее рядом с собой. Целую вечность держать ее руку в своей, просто держать. В трепетном единении излиться перед ней, раскрыть свои тайные мысли и чаяния. Говорить, говорить без умолку – и только о своих сокровенных чувствах. А при отклике с ее стороны на коленях припасть к ней, замолкнуть, закрыть глаза. Скрывшись от себя, как милостыню ждать ласки. Залиться признательными слезами, когда она ласково погладит по голове. Плакать безмолвно, обретая утешение.
Порывам сентиментальной страсти Вадим подвергался при остром ощущении непреодолимой тяжести одиночества в эти дни. Он отчаянно противился «безрассудной» склонности души, однако «постыдная» потребность выплакаться перед ней не иссякала. Да и знал, что проявление слабости не пришлось бы по нраву Валентине.
Образ любимой женщины в восприятии мужчин всегда является олицетворением нежности и чуткости. Валентина производила иное впечатление: в общении с ним была прямолинейной, нередко жесткой – никак не с мягкими манерами. Вместе с тем он чувствовал, что она в душе питала к нему подлинные чувства. Теплоту и любовь он подмечал в глубине ее глаз, ощущал в прикосновении руки, улавливал в тоне голоса. За ее строгим взглядом он находил материнскую заботу, которую так и не познал в детстве. Пожалуй, этот взгляд ценился Вадимом выше всех тех ласк, в которых так нуждалась его душа.
А начинание Валентины Вадим приветствовал. Полагаясь на ее взыскательный ум, всерьез надеялся, что она, наконец, осознает лживость и надуманность содержания чтива. Другого исхода не допускал. Ради развлечения – отличный способ рассеять обременительную грусть – рисовал себе финал затеи. Представлял себе, как в один прекрасный день Валентина с шумом распахивает двери спальни, устремляется в кухню и запускает Библию в мусорное ведро. Действие сопровождает пронзительными словами: «Какой же дурой я была!» (Как не психовать, если потрачено попусту столько времени.) Он тут же бежит за иконкой, услужливо подает ей. Она берет картинку, с остервенением швыряет туда же. Тема будет исчерпана, исчезнет скрытая напряженность, способная вызвать громкую ссору. Засим в первый и в единственный раз он возблагодарит книжицу за важное участие в установлении единомыслия и согласия между ним и Валентиной.
Вадим рос в среде, где культивировали идеи марксизма. К изучению Библии – чтобы победить врага, надо знать его оружие – приступил со сложившимся умонастроением, с незыблемыми атеистическими установками. Укоренившееся предубеждение к религии направляло ход его мыслей, формулировало заключительные оценки. Безупречно выработанные логические построения в духе «научного коммунизма» в совокупности явились «карающим мечом» против приверженцев христианского учения.
Мода на религию, последовавшая после перестройки, не повлияла на его убеждения, Вадим остался верен атеистическим воззрениям. Наверное, потому, что ни одному оппоненту так и не удалось одержать верх над ним в споре, впрочем, он не считался с мнением противников.
Вадим не верил в чудеса, они противоречили позиции науки, не сообразовывались с жизненной практикой, попирали законы мироздания, где явления находятся в причинно-следственной связи. То, что невозможно было истолковать с разумной точки зрения, он относил к области мифотворчества. Основы религиозного учения в восприятии Вадима являлись настолько смехотворными, что не выдерживали простой критики с его стороны.
Вадим полагал, что широкому распространению христианского движения благоприятствовали два догмата, две хитрые уловки, которые пришлись по нраву двум противоборствующим общественным классам. Первый лозунг – обещание рая, где «последние станут первыми», – был с надеждой принят низами общества. Для рабов и бедноты, составляющих в своей массе преобладающую, но непросвещенную часть общества, слишком уж заманчиво и соблазнительно звучала мысль о том, что в загробной жизни они получат возможность отомстить притеснителям за понесенные ими унижения и страдания. Второй призыв: «кесарю кесарево» – устраивал знать, ибо кесарь без свиты и светского окружения теряет свою актуальность. Новое вероучение удовлетворило всех. Об идейности не могло быть и речи, состоялась взаимовыгодная сделка между тремя сторонами (третья сторона, то бишь посредник – алчное духовенство).
