Мемориал не озаглавлен. Это просто имена, и их не слишком много. Есть здесь и уже знакомые мне Хедегюши, погибшие после войны, и
«Влюбленные боги не помнят о времени. Какой смысл считать года, когда у тебя в запасе целая вечность?» – написал на фотографии Секереш в немыслимо далеком 1944-м. Тогда она уже жила в его замке. Затем Секереш бесследно исчез в 1945-м и возник в Калининграде где-то в семидесятые. Он отправил фотокарточку из будущего – скорее всего, бабушка сама назвала ему адрес. Потом они встретились. О чем он ей рассказывал? Почему она не послала его к черту?..
Все это я обдумываю уже на бегу. Наволочки на сушилке встречают меня приветственным взмахом. Возле крыльца одиноко поблескивает спицами в колесах пустое инвалидное кресло. Я влетаю в незапертую дверь, отмечаю больничный запах на лестничной клетке, чуть не сшибаю стойку с папоротником и едва успеваю притормозить перед почтенной дамой, которая как раз начинает спускаться, придерживая под локоть совсем ветхую старушку.
– Четвергова! – выпаливаю я, позабыв про английский, и размахиваю руками в неуклюжей попытке изобразить каменного ангела. – Вы знаете, кто это – Четвергова?
Обе женщины глядят на меня, будто на умалишенную. По сморщенной щеке старушки сползает крупная слеза.
– Быстрее! – не сдаюсь я. – Я покажу!
Обе продолжают путь, но не потому, что я их об этом прошу, а потому что все равно направлялись вниз. Мне кажется, что они спускаются целую вечность. Я открываю входную дверь и придерживаю ее, скрипя зубами и мысленно считая до ста. Наконец старушка со всеми почестями усаживается в кресло-каталку, сиделка укутывает ее в плед, а я приплясываю рядом в надежде обратить на себя внимание.
– Четвергова, – повторяю я, и когда обе поворачиваются, молитвенно складываю ладони на груди. –
Взгляд сиделки проясняется. Склонившись к самому уху своей подопечной, она что-то быстро у нее спрашивает – я не понимаю ни слова, надеюсь только, что это не попытка выяснить, хорош ли был нынче гуляш.
– Четвергова! – громко произносит вдруг та. – О, Эржебет!
И ее лучистые глаза наполняются слезами. Я тоже больше не пытаюсь сдерживать себя, и вот мы уже всхлипываем в объятиях друг друга, и я вдыхаю лежалый запах шерстяного пледа, чувствую холодок невесомых пальцев у себя на затылке и понимаю, что потеряла свою бабушку, потеряла ее навсегда – и там, где потерять ее было страшнее всего. В прошлом.
Тем временем сиделка склоняется над клумбой и, ловко срезав один из приувядших гладиолусов, протягивает его мне, а сама берется за ручки инвалидного кресла и катит его по дорожке в сторону погоста. Ободренная тем, что меня не гонят, я не отстаю. Догонять, правда, и не приходится – мои спутницы и так то и дело останавливаются, и тогда маленькая старушка поворотом головы указывает путь. О том, что все это время она вела нас к могиле, я догадываюсь только тогда, когда мы оказываемся перед скромной плитой с именем, которое остается родным на любом языке.
– Я здесь, – говорю я чуть слышно. – Я к тебе пришла. – И легонько касаюсь нагретого солнцем надгробия. Мой гладиолус приникает к нему лепестками и остается лежать единственным ярким пятном.
– Хорошая, – на чистом русском произносит вдруг женщина в кресле-каталке, и я вскидываю на нее изумленный взгляд. – Хорошая, но очень сумасшедшая, – повторяет она, заметив мое удивление. – Все время плакала.
С каждым ее словом от моего сердца откалывается маленький кусочек и падает на землю рядом с поникшим цветком.
– Говорила про лагерь, но здесь никогда было лагерей. Говорила, что в кого-то стреляла.
– В Рауша? – говорю я, но она качает головой. – Рихарда Кляйна? В Бескова?
– Бескова. Кажется, Бескова.
Я с размаху сажусь на траву, потому что ноги отказываются меня держать, и смотрю на свою собеседницу снизу вверх.
– Но зачем? Зачем она стреляла в Бескова, Эржебет говорила?
– Сумасшедшая, – повторяет та. Я пучками выдираю траву вокруг себя с такой яростью, что почва забивается мне под ногти. – Он украл у ее семьи дом. Или кровь. Она сама путалась. Она должна была убить его и уехать в Мадар, но опоздала.
Тут старушка быстро-быстро бормочет что-то по-венгерски. Сиделка молча кивает и оставляет нас, на прощание коснувшись моего плеча.
– Бабушка не сошла с ума, – говорю я сквозь слезы. – Бесков украл у нее дом. Так оно все и было.
