Если кто-нибудь узнает, что эта туристка в страну с неба свалилась, еще неизвестно, что светит ей, думаю я, но вслух, разумеется, ничего не говорю и продолжаю заботливо придерживать стакан, чтобы Матиашу было удобнее из него пить.
– Прости, – не успокаивается он и все норовит поймать мою руку. – Страшно представить, что было бы, если б я тебя тогда…
Мою голову тотчас наводняют картины одна ярче другой – как в некотором смысле художник, на воображение я не жалуюсь. Пока я созерцаю собственный труп: 1 – зарытым на заднем дворе «Унтерштанда»; 2 – расчлененным и разбросанным в разных частях лесополосы; 3 – ритуально разрисованным пятнадцатым рейсте, чтобы пустить следствие по ложному следу; 4 – распятым прямо поверх фотографий моих предполагаемых жертв с помощью огромных канцелярских скрепок и шерстяных нитей толщиной в руку, Матиаш добирается до моих пальцев и пытается покаянно их расцеловать. Я не сопротивляюсь, потому что как раз представляю себе обстановку своей камеры в местном СИЗО, куда меня посадят до выяснения личности, а поскольку я ни черта не знаю о венгерских тюрьмах и черпаю антураж из любимых папенькой криминальных сериалов, от увиденного хочется поскорее вернуться к предыдущему сценарию с бункером.
В общем, огласка невыгодна нам обоим.
– Матиаш, – говорю я твердо, но руки не отнимаю. С этим подбитым глазом вид у бедолаги жалкий донельзя. – Мы обязаны сохранить все в тайне.
Он пытается кивнуть, тут же хватается за висок и кривится от боли. Тимур, который так его отделал, единственный из всех отказался приносить извинения пострадавшей стороне. С точки зрения морали золотоордынца, он поступил правильно. С моей, если честно, тоже.
– Матиаш, – повторяю я, пользуясь тем, что он глядит мне в глаза, будто зачарованный. – Прежде, чем потерять сознание, ты сказал, что комендантом «Унтерштанда» был Рихард Кляйн.
На сей раз он действительно энергично мотает головой, а потом сжимает ее обеими руками и взглядом умоляет об эвтаназии. Я вытряхиваю на ладонь таблетку обезболивающего и протягиваю ему. Манипуляции со стаканом в точности повторяются.
– Предлагаю обмен. – Матиаш лежит, отвернувшись к стене и загородившись от мира локтем, но даже в том, каким поверхностным становится его дыхание, угадывается интерес. – Ты расскажешь мне про Кляйна, я тебе – про Эльзу. Но приготовься к тому, что вместо биографии тебе придется писать фантастический роман, потому что все равно никто не поверит.
Матиаш резко поворачивается и опирается локтем на подушку. Глаза его горят, где-то там, в черноволосой голове, уже прокручивается возможный сюжет.
– Я напишу про рейстери, – говорит он живо.
– Нельзя писать про рейстери!
– Почему нет? Сама же сказала, что мне никто не поверит. Разве можно всерьез отнестись к байке об одном странствующем рыцаре,
– Первый рейстери? – улыбаюсь я. – Никогда о нем не слышала.
– Это просто легенда. Легенда о немом рыцаре и его волшебных четках.
Немой рыцарь. Точнее,
– И что дьявол?
– А у лукавого с нашим странником были свои счеты. – Матиаш не выдерживает и садится, сцепив пальцы на коленях. Вид у него при этом становится совершенно восторженным. – Дело в том, что рыцарь на счастье или беду посвятил свое путешествие борьбе с нечистым духом. Сам он был безраздельно предан Святой церкви и тевтонскому братству, однако подвиги предпочитал совершать в одиночку. Людская молва бежала далеко впереди, и вскоре все уже знали, что, если в хлеву завывает, в болоте лютует, а в покинутом всеми замке зловеще кричит и протяжно стонет нечисть – без немого Арчи не обойтись.
– Он был ведьмаком, – усмехаюсь я.
– Прежде всего, он был монахом, и методы у него были дозволенные – молитва и святой крест. А что он на самом деле творил, узнавать смельчаков не находилось. Главное, нежить бежала от Арчи, как от огня. А еще, говорят, лекарем он был хорошим, и любого умирающего так умел утешить, что тот отходил в объятия небесного отца с улыбкой на устах, даже если в бою половину кишок растерял.
– Молитвой утешал, надо думать.
