Звук собственного голоса заставляет меня проснуться в стылую серость дня. Я мгновенно оборачиваюсь. Герман глядит с кроткой радостью человека, который долго ждал и наконец-то дождался. Я касаюсь его щеки – ледяная.
– Ты замерз. Надо было меня разбудить… – у меня самой зуб на зуб не попадает, но я стаскиваю себя с пригретого места и начинаю собирать поленья. – Сейчас затоплю, станет лучше. Воды вскипятим…
Герман не отвечает и продолжает смотреть в пустоту.
Я разжимаю руки. Дрова с грохотом рассыпаются.
Герман улыбается. Я кладу ему на веки испачканные в золе пальцы, и на них остается два черных пятна.
Спи в тишине, спи спокойно, мой нежный Освальд. Солнца здесь нет и не будет.
Меня зовут Есения Иллеш. Я – художница из российского города Калининграда.
Лицо Германа скрывается под тканью судейской мантии. Половицы провожают меня отчаянным скрипом. Потревоженная моими шагами вода мгновенно пропитывает обувь. Джинсы облепляют ноги до колен, и я тащу их, тяжелые и мокрые, сама не зная куда.
Меня зовут Есения Иллеш.
Длинная черная тень петляет по примятой траве.
– Арья, – повторяю я, – Арья, Тулага, Сальма… – до тех пор, пока красивые, похожие на женские имена названия не превращаются в бессмысленный набор букв.
Кажется, в целом мире не осталось ничего, кроме деревьев, и это не самый плохой финал истории. Запрокинув голову, я смотрю прямо в промокшее шерстяное небо. Его зовут Арья, Тулага, Сальма. Его зовут Герман. И Есения Иллеш. Нет ничего проще. Нет ничего чище.
– Прости меня, – шепчу я ему.
– Прости меня! – кричу я ему.
И оно отвечает – шелестом листвы, запахом ветра, предчувствием снега. Хрустом камушков под колесами и шумом двигателя.
Обогнавший меня автомобиль останавливается неподалеку. Задняя дверца выпускает немолодую женщину в расстегнутом пальто, и она направляется ко мне с чем-то, похожим на одеяло, в руках.
– Девушка! – звучит на чистом русском. – Вы из лесу? Заблудились? Вам помочь?
Я киваю, и одеяло с теплым запахом чужого дома ложится мне на плечи.
– Сейчас тут столько грибников блуждает, – говорит моя спасительница и подталкивает меня к машине. – Совсем недавно бабушку с внуком искали. Слава Богу, быстро спохватились…
– Где я?
– Уренский район. Мы как раз в Урень едем. Ты с кем по грибы-то пошла? Куда тебя отвезти?
– Страна, – говорю я, слегка заикаясь. – Страна какая?
Она смотрит на меня, как на умалишенную, и морщит лоб.
– Так Россия же, дочь. Пошли-пошли, кофе тебе налью. Ты местная или из Нижнего?
Россия, повторяю я, шагая вслед за ней, как апостол за Христом, и с тем же благоговением глядя на покачивающиеся в прическе седые волосы. Россия – и глотаю слезы. В салоне старенькой «Волги» пахнет табачным дымом.
– Грибов-то хоть набрала? – гудит из-за руля усатый дядька с папиросой в зубах, пока его супруга наполняет крышку от термоса исходящей паром коричневой гущей и протягивает мне пирог в хрустящей промасленной бумаге. – Куда едем?
Я принимаю пирог обеими ладонями и впитываю кожей его тепло.
– Можно позвонить с вашего телефона?
Водитель протягивает мне не новый, но вполне современный смартфон, наверняка щедро отданный кем-то из детей или внуков.
«Алло» звучит, кажется, раньше, чем успевает раздаться первый гудок.
– Эмиль?
– Еся, – отвечает он коротко и страшно, и я понимаю, насколько несправедливо поступила с ним и Настей, когда взяла и пропала без предупреждения, а теперь звоню, как ни в чем не бывало, и прошу приехать за мной туда, не знаю куда.
Про Урень берется объяснить водитель. Спрашивает у супруги номер «пенсионной» банковской карты, та роется в сумке, извлекает оттуда потрепанный блокнот и медленно диктует шестнадцать заветных цифр. Эмиль переводит деньги почти мгновенно – я слышу уведомление об эсэмэске. Дядька смотрит на экранчик и округляет глаза.
– Тут слишком много, – хмурится он. – Зарулим в банкомат – отдам наличкой. Тебя звать-то как?
– Есения, – говорю я и не могу заставить себя есть, хотя от голода мучительно сводит желудок. Это связано с Германом. Я не могу себе объяснить. – Не надо никакой налички. Пожалуйста. Я не возьму.
Муж и жена встревоженно переглядываются.
– Он сказал отвезти тебя в гостиницу, но у нас самих комната пустует, квартирант пару дней назад съехал. Если хочешь, ночуй. Какой-никакой, а уют…
– Хочу, – говорю я, потому что больше всего на свете не желаю оставаться сейчас одна, потому что ненавижу казенные дома, потому что должна зарядить телефон и прочесть все-все новости, чтобы убедиться в невозможном –
