Все свободное и несвободное пространство было завалено кипами бумаг всех сортов, белой, в клеточку, в линеечку, исписанной всевозможными почерками, куча надорванных конвертов. Ящики столов и книжные шкафы были тоже битком набиты бумагами, преимущественно пожелтевшими от времени. Весьма относительное подобие бумажной стопки высилось посреди выцветшего коврика. У окна находилось что-то напоминающее диван. Четыре резные ножки торчали из-под скрученных рулонов, перетянутых лентами и резинками. Вероятно, рулоны заменяли диванные подушки. Креативно, ничего не скажешь. С краю стояла разрозненная картотека, а конверты, испещренные яркими причудливыми штампами, валялись как попало.
Книжные шкафы от пола до потолка возвышались у каждой стены. Тони едва разглядела сквозь толстый слой пыли, что эти самые шкафы вот-вот готовы лопнуть от бесчисленного множества папок всех цветов и размеров, распиравших их изнутри. Стопка тоненьких буклетов разлетелась по полу, и ничего не стоило случайно на них наступить. Скотт наконец выпустил ее руку. Тони подобрала с пола один из буклетов.
Это был каталог, датированный 1958 годом. Обложка, очевидно когда-то кроваво-красная, теперь выцвела до бледно-розовой. Буквы стали размытыми и нечеткими, бумага, чудовищно хрупкая, пожелтела.
Положив буклет на стол, Тони оглядела весь этот бардак и сглотнула. Да уж, Скотту не позавидуешь.
– Вас что, ограбили?
– Ограбили? Хуже. – Он рассмеялся. – Это кабинет моего отца. Прошу прощения,
– Вы шутите! Он управлял компанией, обитая в таком бедламе?
– Он, понимаете ли, знает, где что лежит. Все поступления счетов, заказы, письма. Представьте себе, он без труда ориентируется во всем этом. То, что вы видите, результат его сорокалетней деятельности. Не считая того бардака, что перешел ему в наследство от брата.
– Ничего себе! Вы не возражаете, если я сделаю пару снимков?
– Каких снимков?
– Всего лишь пару фотографий этой комнаты. В жизни ничего подобного не видела. Я была уверена, что таких кабинетов сейчас уже не существует.
– Так и есть, – заметил Скотт, – во всяком случае, из таких кабинетов не управляют серьезным бизнесом. Где-то среди этого завала неоплаченные счета за свет и телефон. Я пытаюсь найти их уже битых два часа и не продвинулся ни на шаг.
Тони свистнула и сделала-таки вожделенную пару снимков.
– Удачи в этом серьезном деле!
Она глубже подтянула воротник куртки и оглядела этот удивительный кабинет.
– Даже не знаю, с чего и начать, – заметила она. – Впрочем, я бы начала с отопления. Офис промерз. Почему бы не запустить батареи? Или это может повредить документам?
– Кожа и бумага любят влажный воздух. Он позволяет сохранить мягкость. И потом, разве здесь холодно? Для меня температура самая подходящая. Бойлер и электричество я еще не проверял, но думаю, с ними тоже не все благополучно. У старых зданий свои недостатки.
– Неужели вам правда не холодно? – Тони с удивлением посмотрела на Скотта. – Я уже вся продрогла!
– Я заметил. Ваша рука была холодной.
– Сегодня вообще холодный день. По меркам Лондона, конечно. Здесь есть чайник? Чашки? Хоть что-нибудь?
– Есть. Но у меня встречное предложение.
Скотт снял со стула, заваленного конвертами, легкую стеганую курточку.
– Перед тем как отправиться в путешествие, я всегда руководствуюсь собственным списком вещей первой необходимости. Еда и вода на пятом месте. Знаете, что на первом?
– Мыло и мочалка? – предположила Тони.
– Ничего подобного, – заявил Скотт.
Ну, по нему и видно. Достаточно вспомнить, какое амбре исходило от него при первом знакомстве.
– Кофе, – сказал он. – Не растворимая бурда, а настоящий кофе из настоящих кофейных бобов, крепкий, с большим количеством сахара.
– Ну, я знаю место, где как раз подают такой кофе. Хотите небольшую экскурсию?
– Что угодно, лишь бы выбраться отсюда!
– Двойной американо, – сказали они в один голос, и оба чуть не подпрыгнули от неожиданности.
– Да ну? – удивился Скотт. – А я думал, художницы пьют только зеленый чай. Элегантность, утонченность, непринужденная творческая атмосфера.
– Да что ж такое-то! – возмутилась Тони. – Все вокруг мыслят стереотипами. Придется, видимо, развеять иллюзии. Двойной американо необходим художнице, которая параллельно работает фотографом. Кофеин дает заряд энергии, поскольку обычный кофе усиливает нервозность. А этого никак нельзя допустить. Всего одна чашка двойного американо позволяет мне работать целый день.
– Вот оно что. Значит, ты не только портреты пишешь сутки напролет. Это многое объясняет.
– Правда? А что именно? Умираю от любопытства! Какое же впечатление я о себе оставила?
