Артиллерия Муравьева тоже продолжала огонь. Били уже не только по площадям. Большевики узнали координаты здания Центральной рады и дома Грушевского и открыли по ним огонь. «Центральная Рада проводила свои заседания среди страшнейшей канонады, – вспоминал Дмитрий Дорошенко. – Часами невозможно было пройти через центральный вход <…>. Приходилось пробираться через двор и боковые улицы»[883].
В Киеве как раз проходила первая сессия Всеукраинского церковного собора. Епископа Вениамина (Федченкова) удивило спокойствие украинских священников и мирян: «“Щирые” агитаторы агитировали, точно ничего не слышали». А между тем «снарядами уже были пробиты стены лаврского собора. В нашем здании гранаты рвались и в домовой церкви, и в конюшне, и над парадным входом»[884]. Но украинцы спокойно обедали под обстрелом, а после обеда запевали хором «Ще не вмерла Украина».
Больше других пострадали от артобстрела церкви Михайловского монастыря[885] и дом (шестиэтажный с мансардой) профессора Грушевского. Один из самых высоких в городе, он служил отличным ориентиром.
«25 января, во время бомбардировки Киева, большевики зажигательными снарядами расстреляли дом, где я жил, – наш фамильный дом, построенный десять лет назад на деньги, оставленные отцом, – писал Михаил Грушевский. – Несколько десятков зажигательных снарядов <…> за несколько минут превратили весь дом в пожарище. <…> Сгорели мои рукописи и материалы, библиотека и переписка, коллекции украинских древностей, что я собирал столько лет, собрания ковров, вышивок, оружия, посуды, фарфора, фаянса, украшений, мебели, рисунков»[886].
Муравьев таких «подвигов» не стеснялся, он ими гордился. Из телеграммы М.А.Муравьева В.И.Ленину: «Я приказал артиллерии бить по высотным и богатым дворцам, по церквям и попам <…>. Я сжег большой дом Грушевского, и он на протяжении трех суток пылал ярким пламенем»[887].
Этот пожар видел и Василий Шульгин. Он едва ли не радовался, ведь погибало «гнездо злого волшебника», живого символа ненавистного «украинства»: «“Почти что небоскреб” пылал. И мне казалось, что в огромном полыме вьется старый колдун Михайло, вьется и бьется над своим гнездом, смешивая волны черноморовой бороды своей с вихревыми клубами багрового дыма…»[888]
Дмитрий Дорошенко решил, будто бы по дому Грушевского бил бронепоезд Полупанова[889]. Но товарищ Полупанов не знал, кто такой Грушевский, и особого приказа на этот счет не получил. Он уже переправил через Днепр обе свои трехдюймовки, 14 пулеметов и 420 бойцов. Матросы ввязались в уличные бои.
Тем временем Виталий Примаков с двумя сотнями червонных казаков перешел Днепр по тонкому льду в районе Вышгорода, захватил предместье Куреневку, станцию Пост-Волынский, а затем прорвался на Подол. Украинский историк Тинченко считает, что отряд Примакова можно было бы легко разбить, вытеснить из города, стоило только бросить в бой сечевых стрельцов, которые должны были оборонять Подол. Однако их не оказалось на месте. Сечевики то ли по собственной инициативе, то ли выполняя чей-то приказ ушли в другой район города и занялись разоружением нейтральных частей. Стратегически важный Подол остался в руках Примакова и его червонных казаков.
Труднее пришлось большевикам в боях за Николаевский цепной мост. Мост оборонял Всеволод Петров с гордиенковским полком и взводом («чотой») сечевых стрельцов. Первая атака армии Берзина захлебнулась из-за плотного ружейно-пулеметного огня украинцев. Большевики накрыли обороняющихся артиллерией, нанесли им немалые потери, но украинцы не оставили своих позиций. Тогда товарищ Ремнёв бросил в бой один из трех своих броневиков. Однако опытные в военном деле сечевые стрельцы заманили броневик в засаду и расстреляли его бронебойно-зажигательными пулями. В армию прибыл Муравьев, но и ему не сразу удалось переломить ход сражения. И тут к большевикам пришла неожиданная помощь.
После разгрома «Арсенала» двадцать красногвардейцев сумели уйти от преследования петлюровцев. Они нашли себе приют в Киево-Печерской лавре. Монахи не только не выдали их петлюровцам, но спрятали, накормили, дали возможность отдохнуть. И вот набравшиеся сил красногвардейцы установили на лаврской колокольне пулемет и открыли огонь по оборонявшим мост украинцам. Гордиенковцы и сечевики решили, будто в тыл пробрался большой отряд красногвардейцев, и начали отступать[890]. Муравьев и Ремнёв повели своих солдат в атаку, причем Муравьев лично стрелял по украинцам из пулемета.
Штурм Муравьевым Киева оставил одну историческую загадку. Точнее, ее оставил сам Муравьев. Уже в Одессе он так описывал свои киевские подвиги: «Я занял город, бил по дворцам и церквям… бил, никому не давая пощады! 28 января Дума (Киева) просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может и тысячи, были безжалостно убиты… Так мы мстили. Мы могли остановить гнев мести, однако мы не делали этого, потому что наш лозунг – быть беспощадными!»[891]
