Чтобы появиться в родном селе, Нестор Махно в целях конспирации вынужден был надеть женское платье, благо длинные волосы, модные тогда у анархистов, и своеобразная внешность помогали такой маскировке. Вскоре он повел агитацию на окраинах Гуляй-Поля и в окрестных деревнях. Написал письмо, которое грамотные селяне читали, переписывали и передавали друг другу (таковы были скромные возможности для «информационной войны» в тех условиях): «Товарищи, после двух с половиною месяцев моего скитания по революционной России я возвратился снова к вам, чтобы совместно заняться делом изгнания немецко-австрийских контрреволюционных армий из Украины, низвержением власти гетмана Скоропадского и недопущением на его место никакой другой власти. Общими усилиями мы займемся организацией этого великого дела. Общими усилиями займемся разрушением рабского строя, чтобы вступить самим и ввести других наших братьев на путь нового строя. Организуем его на началах свободной общественности, содержание которой позволит всему не эксплуатирующему чужого труда населению жить свободно и независимо от государства и его чиновников, хотя бы и красных, и строить всю свою социально-общественную жизнь совершенно самостоятельно у себя на местах, в своей среде. Во имя этого великого дела я поспешил возвратиться в свой родной революционный район, к вам. Так будем же работать, товарищи, во имя возрождения на нашей земле, в нашей крестьянской и рабочей среде настоящей украинской революции, которая с первых своих дней взяла здоровое направление в сторону полного уничтожения немецко-гетманской власти и ее опоры – помещиков и кулаков.
Да здравствует наше крестьянское и рабочее объединение!
Да здравствуют наши подсобные силы – бескорыстная трудовая интеллигенция!
Да здравствует Украинская Социальная Революция!
Ваш Нестор Иванович 4 июля 1918 года»[1257].
Некоторое время Махно жил у своего дяди, в соседней деревне Терновка. Жил под чужим именем и скрывал свои взгляды так успешно, что местные селяне, бывшие красногвардейцы, заподозрили в нем гетманского шпиона. Махно пригласили в большой сарай, где собрались хлопцы и мужики. Хлопцы сидели за столом, пили пиво «и пели песни о крестьянской доле». Мужики лет тридцати-сорока занимались любимейшим тогда способом времяпрепровождения – играли в карты. Предложили выпить. Махно, чуя недоброе, отказался. Предложили в карты сыграть. Тогда Махно выступил перед селянами с речью. К сожалению, мы лишь приблизительно знаем ее содержание. В своих поздних воспоминаниях Махно избегал ярких образов, экспрессивных высказываний – беспокоился, что борьба за вольные советы, за идеалы анархизма опошлена и дискредитирована, что по прошествии времени на его соратников смотрят как на грабителей, погромщиков и убийц. Поэтому Махно старался придать своим словам литературную форму, чтобы предстать перед читателем бескомпромиссным, но, так сказать, цивилизованным бойцом. Как это у него получалось, другой вопрос. Сейчас кажется, будто писал это не легендарный герой Гражданской войны, а герой Бабеля или Зощенко.
В общем, Махно «в сжатых выражениях» пояснил, что надо не в карты играть, а бить оккупантов, помещиков и буржуев. Речь его произвела нужное впечатление. Махно повели к схрону, где были обрезы, винтовки, штыки и шашки. «Смотри, товарищ! <…> Это оружие <…> добыто нами в рядах красногвардейцев весною. Оно приготовлено против тебя, товарищ. Мы думали, что ты шпион. И решили сегодня ночью схватить тебя, вывезти в поле и там рубить тебя по кусочкам, чтобы выпытать, кто ты, а затем добить и зарыть в землю…»[1258]
Селяне извинились перед потрясенным Махно. Через некоторое время в его распоряжении был уже партизанский отряд. В сентябре 1918-го махновцы начали нападать на отряды державной варты, на австро-венгерские гарнизоны, на барские усадьбы, убивать «кулаков» и богатых немцев-колонистов. Война обрела смысл не только классовый, но и национально-освободительный.
Жестокость с первых же дней восстания была поразительная. Человеческая природа, не сдерживаемая общественными приличиями и воинской дисциплиной, развернулась вовсю. Убитым врагам, случалось, отреза́ли головы. Священнослужителей оскорбляли, убивали, подчас просто изуверскими способами. По свидетельству Виктора Белаша, начальника штаба махновцев (с рубежа 1918–1919), Махно лично руководил расправой над священником: «Махно кричал: “В топку его, чёрта патлатого! Ишь, паразит, разъелся!” Мы подошли и увидели, как Щусь, Лютый и Ленетченко[1259] возились на паровозе с чрезвычайно толстым, бородатым стариком в черном. Он стоял на коленях у топки. Щусь открыл дверцы и обратился к нему: “Ну, водолаз, работаешь на врагов наших, пугаешь адом кромешным на том свете, так полезай в него на этом!” Все притихли. Священник защищался, но дюжие руки схватили его…»[1260] Вина священника была ужасна: он агитировал против войны, призывал к миру.
