Многие евреи, поступившие тогда на службу в ЧК или другие советские учреждения, никак не были готовы к своей новой работе. «Не трудно представить, как проводили следствие и творили расправу вчерашние портные или наборщики, имевшие за плечами четыре класса образования»[1488], – пишет о евреях в ЧК современный историк Олег Будницкий. Молодая еврейка, в жизни никогда не служившая в полиции или в судебном ведомстве, не знала других методов допроса, кроме угроз. Как же не запугивать обвиняемых, «если они не признаю́тся?» – «в простоте сердечной»[1489] спрашивала товарищ Роза.
Там же, в Полтаве, в местном жилотделе «какой-то «товарищ»[1490] требовал у хозяина квартиры выделить комнату «для одной коммунистки». Этой «коммунисткой» оказалась «еврейка совершенно ветхозаветного вида, даже в парике». Очевидно, один из «товарищей» просто решил пристроить старенькую маму или другую родственницу. К практике «уплотнения» еще не привыкли, пускать чужого человека в дом не хочется:
«– Ну ее к черту! Пусть ищет сама!
– Но товарищ… Согласитесь… ведь это коммунистка.
Старая еврейка всем своим видом старается подтвердить свою принадлежность к партии…»
В конце концов «коммунистка» получила комнату и водворилась «революционным путем в чужую квартиру и семью».
Короленко, записав эту историю, не удержался и от грустного вывода: «“Мой дом – моя крепость”, – говорит англичанин. Для русского человека теперь нет неприкосновенности своего очага, особенно если он “буржуй”»[1491].
Конечно, точно так же могли вселить в чужой дом и русского «товарища» или его матушку, тоже какую-нибудь «коммунистку». Но такова уж природа человека: что простят своему, то припомнят чужому. И если даже Короленко, образец толерантности и справедливости, обратил внимание на национальность «коммунистки», то что говорить о других?
Однако у «кровавой Розы» был и другой прототип. Если верить изданному в 1923 году в Берлине дневнику художницы Натальи Давыдовой, бывшей узницы Одесской губчека, то в Одессе работала некая чекистка по имени Роза Вакс. Дело было уже в 1920–1921-м. Роза Вакс исполняла роль «тюремного соглядатая», то есть следила за женщинами-заключенными, подслушивала их разговоры, провоцировала на откровенность собственными рассказами: «От ее глаз мало что можно было утаить – всё видят эти красивые, злые глаза»[1492]. Роза Вакс хвасталась своей жестокостью, будто бы она лично расстреливала людей и не брезговала мародерством: «Восемнадцать обручальных колец сняла сама с руки». Мародерство стало источником ее благосостояния: «Зато ребенок мой воспитывается, как принцесса, ест куриный бульон каждые два часа; я получаю всё: башмаки, чулки, материю»[1493]. Бульон каждые два часа? Даже грудных младенцев кормят реже. Но сказано это было явно в расчете на эффект: вот, мол, какая я богатая! Куриный бульон как доказательство жизненного успеха. Даже на благодатной Украине жили уже бедно, и если не голодали, то нуждались сильно.
Но личность этой Розы так и осталась загадкой. В 1930 году в Киеве, а затем и в Москве объявилась некая Роза Иосифовна Эфрус, которая утверждала, будто она – Роза Вакс, бывшая сотрудница ЧК, участница Гражданской войны и член партии с 1918 года. Двадцать три человека в Киеве «засвидетельствовали ее личность и чекистскую деятельность». В Москве ее личность подтвердили сотрудник наркомата обороны Абрамов, некая Л.Вольштейн и советский писатель и журналист Яков Бельский: «Я, Бельский Яков Михайлович, уполномоченный по борьбе с контрреволюцией Одесской губернской Чрезвычайной Комиссии, знаю тов. Розу Вакс с 1920 г. как чекиста…»[1494] Роза Вакс сумела не только восстановить партийный билет, но и получить персональную пенсию и даже орден Красного Знамени. Однако уже в 1935 году НКВД Украинской ССР провел расследование, разоблачившее Розу как самозванку и авантюристку[1495]. Но если Роза Эфрус и присвоила себе биографию Розы Вакс, из этого не следует, будто настоящей Розы Вакс не было.
Вспомним о поездке Марины Цветаевой на Тамбовщину. Это было в сентябре 1918 года, неподалеку от станции Усмань[1496]. Но продразверстки на юге России осенью 1918-го и на Украине весной 1919-го не так уж различались, мало различался и национальный состав продотрядовцев. В деревню Цветаева попала вместе с вполне интернациональной бандой, где были и русские, и евреи. И вот интересно, как она воспринимает тех и других.
Один русский ей скорее неприятен: «…чичиковское лицо, васильковые свиные прорези глаз. Кожу под волосами чувствую ярко-розовой. Смесь голландского сыра и ветчины». Но вот уже русский мальчишка-адъютант гораздо симпатичнее: «Круглое лицо, голубые дерзкие глаза, на белых, бараном, кудрях лихо заломлена фуражка. Смесь амура и хама».
