– Мы геноцида не начинали!
– Зато войну начали! Где народу погибло уже больше чем во всех концлагерях вместе взятых! Да и не надо врать, что вы мирных не убиваете! Я сам все видел! Видел убитых детей и изнасилованных женщин, ваши изверги измываются над девушками, пока те не помрут.
– А своих преступлений ты не видел?
– Видел, помню, может и не каждое, но помню, мать его. Убил я народу немерено, но тех кого законом признали врагом, осуждённых на смерть и тех, кто хотел убить меня, но девок я не насиловал и мирных не стрелял.
– Мы можем долго спорить о том кто прав, а кто виноват, ибо солдаты разных армий. Ты меня не переубедишь. Я предан своей родине и народу.
– А я и пробовать не буду, да и спорить с тобой не хочу. И вообще Лагер заткись, надоел ты мне! Пропитан пропагандой как губка водой, стоило надавить на тебя, так и полезло, прям из всех щелей. Кто ты такой? Друг мне, что ли? Может брат или товарищ, ты как-никак мне враг и не пить мне с тобой водки в баре. Сидим с тобой тут два идиота, я бы ушёл да вот не могу, если никто не явиться, то поползу к своим как посветлеет. А ты? Сидишь мне тут, доказываешь где и как я неправ, да ты такой же верный пёс своего царя как и я! Скажут, пойди расстреляй того предателя, пусть ему и пятнадцать лет и он девчонка, пойдёшь и стрельнёшь и в голову себе вобьёшь, что враг она и в голове своей придумаешь, как она сука малолетняя яд подмешивала или бомбу закладывала под мирный парк, найдёшь оправдания, лишь бы совесть свою усыпить. Вот и я таков, верный пёс, служу партии и народу, когда просят, стреляю, когда наказывают, верю, что за дело. А как думать начинаю, хоть самого к стенке ставь, за мысли такие. Вот и стараюсь не думать, а как вновь начинаю, жуть как тоскливо становиться, что аж и тянет пулю проглотить.
Чак замолчал, съёжился под градом воспоминаний, вдохнул вонючий тухлый воздух и вновь закурил. Лагер молчал, в небе загудели самолёты, где-то в районе моста раздались взрывы и треск зенитных орудий. «Как же поздно вы прилетели, суки», молвил Хва про себя.
– Вот и ваши прилетели, бомбят, суки, – спокойно, будто о чём-то несерьёзном, сказал Чак, смотря в амбразуру.
– Прилетели бы пораньше, вы бы опять в лес побежали.
– Ага, мечтай, это так, прилетели хвостиком махнули и полетят домой. Вас давно уже похоронили. Один ты и остался. Ты да я, да мы с тобою.
– Чак, ты мне скажи вот, на кой хрен вы цепями в бой шли? Это же самоубийство!
– Это тупость.
– Я в этом не сомневаюсь, но зачем? Для устрашения? Так не страшно, или вы под наркотиками в атаку идёте?
– Да потому, что один болван решил, что вы в бункере от страха запаникуете, кто же думал, что вас так много? Вот мы и пошли, лично я думал, что в штаны наложу, когда вспышки пулемётов увидел. Я Лагер не просто солдат, я боец ШРОНа, я элемент не такой ценный, но обозлённый и опытный. В ШРОН попадают те, кого стрелять не стали лишь потому, что смерть такого бойца полезней на поле боя, чем на плацу.
– Что же ты, Зит, сделал-то такого, за что тебя на убой послали. На предателя ты не похож, на труса так и подавно.
– Зато на дурака вполне, по моей вине погибли совсем молодые ребята, которые доверяли мне, я ведь тоже ротой командовал когда-то, только не совсем удачно, хотя ты Лагер тоже не совсем удачен в командовании. Вот только твои солдаты погибли в бою, а мои погибли, когда я их за халявной жратвой повёл, думая, что поступаю разумно. А оказалось, что я полный дурак и идиот. – Пред глазами Чака возникла картина груды мёртвых солдат с перерезанными глотками и с застывшими гримасами страха на безжизненных белых лицах. Он впервые за пять месяцев с кем-то делился внутренними переживаниями, и вдвойне было странно, что делился он ими с вражеским солдатом.
– И долго ты в ШРОНе?
– Месяцев пять. Пять, мать его, месяцев надежды на то, что я выживу или наконец-то сдохну, пять сраных месяцев, десятки боёв, и везёт же мне сукину сыну, другой бы уже словил пулю в лоб и мирно бы лежал в могиле братской, а я всё жив и жив. Даже сейчас выжил.
– Ведь это хорошо, жить. Многие из тех, кто лежит сейчас вокруг, нас хотели бы выжить, но судьба любит чёрный юмор и решила оставить в живых нас с тобой. Зачем? Наверное, она знает, а мы нет. Вот почему ты меня не убьёшь? – смотря на поникшие и влажные глаза Чака, спросил капитан, проникшись за короткое время к своему врагу некой симпатией.
– Не знаю, не хочу, хотел по началу, когда ты здесь ползал и ревел, даже дуло на тебя направил, думал шлёпну тебя, гниду такую и сниму с тебя твои кожаные башмаки. А вглядываюсь, так у тебя не ступня, а ласта, как у лягушки. Думаю ну тебя нахрен, что я буду с этими лыжнями делать, да и на кой хрен они мне, ноги то опалило, отрежут, небось. И передумал.
– А ты, Зит, оптимист, даже в такой жопе, в которой мы сейчас, не теряешь своего странного чувства юмора.
– Да ты, Лагер, тоже по мне так неплохой парень, только враг, а так не плохой.
– А ты Чак мне не враг, в бою одно дело, но так один на один. Нет. Не враг, – сказал Хва и, привстав, протянул Зиту свою холодную, ослабшую руку.
