– Так было нужно, тебе сейчас нужно успокоиться и следовать со мной, я знаю немного этот город, я доставлю тебя живой в штаб. Ведь ты встряла в это дерьмо из-за меня.
– Чак Зит.
– Что Китти.
– Ты чудовище, ты не меняешься, – сорвалось с дрожащих губ, по щекам текли слёзы.
– Пусть так, но я тебя спасу, обещаю, спасу.
– А Брена?
– Он Верн. Хотя какая разница, он меня бесит и если будет мешать я его пристрелю честное слово. Ведь я чудовище. А теперь, дорогая моя подруга, вытирай слезы, бери себя в руки и пора валить.
За окном нарастал гул реактивного мотора. В следующее мгновение облако огня взмыло в воздух. Котивский самолёт сбросил возле здания несколько напалмовых бомб, колона фавийцев моментально обратилась в прах, горело всё, что гореть даже в принципе не могло, даже серые бетонные стены объяло ярко оранжевым огнём. В небо повалили кучерявые облака едкого, чёрного дыма. Выходя с запасного выхода, Чак проводил взглядом самолёт, что серебристой стрелой взмыл в небо и за несколько секунд сделал резкий манёвр и, оставляя за собой белый след, начал заходить на очередной сброс. Ноги котивов тут же побежали быстрее, дабы не оказаться в облаке очередного взрыва, но ракета с медивского истребителя быстро прочертив в небе белую черту, нагнала муринский самолёт и тот, яркой вспышкой озарил небо. Чак ещё секунд пять наблюдал, как в облачном небе качается белоснежный парашют пилота, успевшего покинуть борт.
Генералу Пфлюку удалось разворошить потерявшего бдительность Тарму, но прорвать фронт или более того сломить крепкую котивскую оборону у него не было шансов, к тому же этого от него не требовал штаб его величества. Основной его целью было лишь сковать брелимскую группировку войск Муринии, дабы дать основным силам выйти из гетерского мешка и спасти ценой невиданных потерь фавийскую армию и часть боеспособных гетерцев.
К вечеру на руины города обрушился сильный ливень, он затушил пожары и заставил смолкнуть гул сражения. Фронт стабилизировался. Солдаты по обе стороны сидели на позициях. Среди бетонных руин, кусков стекла и грязи, утопая по колено в холодной жиже, они мечтали о мире, о доме, своих семьях, во сне они видели лики своих детей и жён, а наяву глядели лишь на хмурые лица товарищей, уставших, голодных и израненных. Их окружала смерть и она тянула к ним свои цепкие костлявые пальцы, и многих ей удалось забрать за этот день, словно грибы росли братские могилы над которыми редко писались имена, лишь таблички из деревянных щитов, которые скудно гласили «здесь похоронено 218 муринских солдат из 23 и 12 дивизии 2 армии Брелимского фронта» и тому подобное.
А пока солдаты воюющих армий латали раны и хоронили погибших, где то среди разрушенного квартала панельных домов, что повалились словно карточные, плелись голодные и промокшие насквозь Китти, Чак и Верн, они старались не привлекать внимания к себе и выбирали путь лишь в самых глухих и разрушенных частях города, где сложно было встретить солдат и мирных жителей.
Шли молча, стараясь не привлекать внимания, силы начинали их покидать, каждый шаг давался с трудом, ноги уже были сбиты в кровь, руки окоченели и зубы отбивали дробь. Чак велел Китти с Верном укрыться под бетонными плитами, что сложились домиком и под ними было сравнительно сухо и тепло. Усталость давала о себе знать и девушка, присев на куски деревянного пола, тут же погрузилась в сон, спустя пару минут уснул и Верн, Чак же пошёл на разведку и облазив округу наткнулся на груду полиэтиленовых мешков, в которых были разные тряпки, детская одежда, наволочки и простыни, одеяла. Он взял мешки с одеялами и ползком вернулся в укрытие, где увидел, спящих по разным углам штабных сотрудников, на Верна ему было глубоко плевать, а вот Китти вызывала у него желание проявлять странное для него чувство – заботу. Чак собрал из досок небольшой настил, постелил на него одеяло, от которого пахло пылью и гарью, расправил его и, полюбовавшись с минуту на самодельную кровать, принялся за спящую девушку. Окоченелыми пальцами он расстегнул пуговицы её кителя, сняв его хорошенько выжал. После ему пришлось раздеть Китти до нижнего белья, вытереть кожу сухими тряпками, коими ему послужила детская одежда, а после, взяв на руки он отнёс её на одеяло. Чак честно старался не смотреть на красивое тело Лины, но всё же не удержался и бросил пару взглядов на обнажённые ноги, плечи и руки, после чего укрыл её ещё одним одеялом. Не понимая зачем, лейтенант склонился над её, загоревшим в Берке, лицом и хотел было поцеловать в щёку, но одернувшись, присел рядом. Попытался закурить, но сигареты так намокли, что наотрез отказались тлеть и Чаку осталось лишь сидеть рядом и сквозь ночную пелену вглядываться, как вздымается одеяло и маленький носик потихоньку сопит в густой и противной тишине.
