Магда отшатнулась, и легла на первый попавшийся свободный тюфяк. Она готовилась к самому худшему, вплоть до того, что эти дикие азиаты погонят немецких старух укладывать шпалы для своих железных дорог или даже разминировать минные поля. Ногами. Магде было страшно, но она все равно явилась на вокзал, а все из за единственной строчки в контракте: в случае тяжелого увечья или гибели Магды в процессе выполнения контрактных обязательств, контракт считался исполненным.
Сейчас же обычный страх за свою жизнь, притупившийся за время войны, уступил место другому страху, несколько иррациональному. И снова пришло на ум то страшное слово – геноцид. Магда посмотрела со своего места на начальника отряда, выдававшего жетон еще одной матери солдата. Картина мира, сотканная доктором Геббельсом, начала трещать сразу после прихода русских в город. Не было ни массовых публичных казней, ни повального сексуального насилия над женщинами и девушками, ни даже какого то особенного грабежа. Нет, были аресты сотрудников общих – СС и СС –охраны концлагерей1, тех, кто еще оставался в городе. И солдатики со звездочками на кепи тянули что плохо лежало, но как правило – уже ничейное в обезлюдевшем городе, и никак чтобы много. Часы, и то не всякие, золотые побрякушки, ткани для женских платьев, да швейные машинки иногда. Даже патефоны почти не брали: если верить слухам, у них там, в СССР, и помимо переводчиков хватало чудес. А вот с сексуальным насилием дело обстояло скорей наоборот: оккупационным войскам приходилось палками отбиваться от немок, жаждущих раздвинуть ноги за пачку папирос из плохонького, но настоящего табака, и банку русских консервов. А некоторые, что помоложе и посимпатичнее, по опыту парижанок под немцами, стремились отдаться офицерам бесплатно, но с прицелом на дальнейшую защиту и обеспеченную жизнь.
Но самое главное, среди советских почти не было видно тех уродливых азиатских и еврейских рож, что показывали вначале войны großvater der vochenschau: и азиаты, и евреи конечно были, и не так мало, но лица были как лица. И вообще в основной своей массе русские больше подходили под образ «истинного арийца», чем некоторые партийные вожди. Светлые волосы, голубые глаза, крепкое тело, как у этого лейтенанта. Только мимические морщины другие. А от этого в душах немцев, питавшихся по большей части продуктовыми наборами что раздавала красная армия, царило смятение. Но все равно русские были не приятны одним тем, что они русские. Не говоря уже про то, что они коммунисты.
Поезд тронулся, и начал набирать ход. Магда не заметила, как задремала.
Проснулась она уже ближе к вечеру, почувствовав, что живот просит нужник, а желудок еды. Поправив естественные потребности за загородкой, Магда вымола руки в рукомойнике (даже мыло было!) и распаковала коробку. Надписями на немецком русские не озаботились, поэтому странную банку как будто из фольги, женщина вскрыла по наитию. Это оказалось обычная перловая каша, судя по запаху – на сале.
– Разогрей лучше с начало, – Магду тронули за руку.
Обернувшись, женщина увидела соседку из дома напротив, ее сын пропал без вести в самом начале войны.
– Хельга! нашелся твой Эрих? – Магда попробовала изобразить искреннюю радость. Получилось довольно плохо: оставшись совершенно одна после штурма Гамбурга, Магда замкнулась в себе, без эмоционально отмечая происходящее вокруг. Известие о том, что жив ее сын, последний близкий человек, хоть и поколебало скорлупу в которую она спряталась, но произошедшего горя не отменяло.
– Да, Маг, – она довольно кивнула – и Клаус оказывается жив! Он был контужен просто, но смог сдаться, и после лечения русские его на три месяца забирали в трудовую армию – для устранения разрушения в Саксонии. Два дня назад всех фольксштурмистов распустили по домам, – женщина откинулась на тюфяк и закинула руки за голову.
– Хорошо тебе… – вздохнула Магда.
– Еще бы! Двое любимых мужчин с того света считай, вернулись! А у тебя как? Эрвин ведь погиб?
– Да под Минском еще. Только Фриц остался. Может Юргину бы тоже повезло, но когда русские десант в порту высадили, там никого живого уже не было. Хорошо хоть трупы выдали для опознания и захоронения, – глухо ответила Магда.
Перед ее глазами вновь встал муж. Таким, каким она последний раз видела его живым: пиджак, брюки, белая повязка «народное ополчение» на рукаве, и железная готовность защитить Рейх и Фюрера от азиатских полчищ.
