Но к мясу отношение у населения было особенным. Есть оно в доме или нет его – это был скорее психологический фактор, чем пищевой. Народ чувствовал некую ущербность и нервозность если, имея деньги, он не мог есть мяса. При нехватке хлеба и овощей люди просто тихонько поругивали власть и в основном на продавцах срывали недовольство своё, а вот исчезнувшее с прилавков мясо, которого было навалом всякого к пятидесятым годам и аж до шестьдесят восьмого года, людей оскорбило. Недовольство в шестьдесят восьмом выражали без тормозов, громко и грубо. Хрущёвская оттепель к свободному словоизлиянию приучила, а Брежнев почему-то эту расслабленную гайку не закрутил и народ выражений не выбирал и о каре за тявканье на правительство не думал. Хотя, в отличие от деревенских, за отсутствие мяса городской народ зиму бешеную не трогал, а клял правительство. По размышлению народному: власть виновата была всегда. Ну, может, только кроме чисто личных эксцессов – жена ушла, муж бросил, дети придурками растут.
В общем, так вышло, что голода вроде бы никакого не было, но избалованному за последние двадцать лет населению хотелось, чтобы всё быстренько стало – как было. И от того в городе обнаружились у народа злость и отвращение к власти. Ничем особым население это не выражало, но разговоры на кухнях и между соседями создали тогда в Кустанае напряженность. Она почти физически чувствовалась в магазинах, автобусах, а особенно на базаре, где частники стали продавать мясо втрое дороже. Они были рады. И животных сумели дома спасти, и получать за килограмм стали прекрасно. Это хорошее настроение крепко удерживалось даже от трёхэтажных матов покупателей, которые хоть и материли продавцов и весь белый свет, но мясо брали.
***
А вот деревня была не просто потрясена трагедией зимней. Ужас бегом бегущего к людям голода и полное отсутствие надёжных возможностей восстановления хозяйства добила народ из совхозов и колхозов. До конца ледяного зверского холода все «корчагинские» получили со склада по пятнадцать полукилограммовых, «военных» банок тушенки на семью. Одиночки – по семь банок. Должно было хватить. В обкоме уверенно сказали, что двадцатого февраля зверь успокоится. Остальное на собрании Данилкин, Копанов, Алпатов и Серёга Чалый, не занимавший никакой должности, но имеющий общественный вес, равный директорскому, решили отдать в «Енбек». Директор Данилкин, когда Чалый пришел к нему утром после захоронения скота и птицы, узнав о том, как его лучшие люди жгли померзший там скот, достал из сейфа бутылку водки. Он налил Чалому сто граммов, а остальное выпил сам. Через полчаса Данилкин, директор, плакал как ребенок. Но не потому, что теперь «Енбек» не будет привозить мясо. Он натурально плакал от горя, которое раньше ещё, без водки, больно царапнуло его по сердцу. Водка только вытащила из него наружу искренние чувства, раненые трагедией у соседей. С председателем Адильбеком Кожахметовым он дружил. Охотился с ним, рыбу ловил, о жизни и экономике болтал часто, на свадьбе сына его, Марата, гулял.
– С Валечкой Савостьяновым и Игорьком ты, Серёга, отвези Кожахметову тонну тушенки. Им хватит точно до двадцатого. А мы оставшейся обойдемся.
Дутов из «Альбатроса» звонил, картошки обещал завтра привезти пять тонн.
– Я с Игорем Алиповым разговаривал,– Чалый почесал в затылке. – Так агроном пообещал с дутовского разрешения нам закинуть девять туш говяжьих, замороженных. Зерна на мельницу завезти два грузовика наказал. Сала свиного, в бочках засоленного – аж пять штук. А бочки на двести кило у них. Но это не весь приказ его. В «Енбек» он то же самое уже завтра повезёт. Только поменьше. Народу в «Енбеке» – не как у нас.
– А про замёрзшую скотину он откуда знает? – спросил профорг Копанов.
-Олежка Николаев ездил к нему. Они ж земляки. Да друзья ещё. С одного двора вылупились,– Чалый Серёга закурил и поинтересовался у всех. – Хоть Дутов и молодец-мужик, но всех в округе он не прокормит. Где будем еду брать теперь? Какие у кого мысли?
И тут началась такая длинная и эмоциональная дискуссия, что просидело собрание, размахивая руками и почесывая лбы, часа четыре. Зато всё решило и назначило ответственных за ликвидацию продовольственного облома. Главным ответственным определили, естественно, Чалого Серёгу. Что он воспринял достойно, с уверенной улыбкой.
– Мы, бывает, на бога неизвестного никому больше надеемся, на КПСС поднебесную, что для народа одно и то же, Когда вкалываем и самогон пьём от радости бытия, мы, бляха, вообще о других не вспоминаем. Иногда конкурентов материм для успокоения. А надеяться надо на самих себя, хороших и умных, да на добрых людей. Про добрых людей-то кто из нас вспоминает? А? Когда самим хорошо? Никто. Как вроде и нет их. А тут – бац! Обгоняющий нас во всём царь местный Дутов, который хрен кладет даже на обком партии, засылает нам жратвы фактически до весны. И «Енбеку» отваливает в достаток как раз.
