Леночка Лапикова, бессменная и единственная с пятьдесят девятого года любовница дяди Феди, вместе с женой Ниной втолковывали наперебой артистам юным и взрослым какие-то тонкости сценической ходьбы. Нина знала, потому что просто была актрисой на родине, в Тамбове. А Леночка с семнадцати до двадцати лет, до комсомольской путёвки на целину в Жуковке своей, которая на Брянщине, тоже была артисткой народного театра «Эффект» в Жуковском районном Доме культуры. Жила она там просто так после школы, ничего не делала. Купалась летом в Десне, загорала, играла круглый год серьёзные роли и собиралась поступать в московский театральный институт имени Щукина. Так ей советовали подруги. Но путёвка комсомольская на целину, о которой громко и часто оповещало с пятьдесят шестого года радио Брянска, перешибла тягу к театру. Потому, что жизнь крутнулась иначе, чем от неё ожидалось. Надо было просто скрыться с глаз населения небольшой Жуковки, но только не в театральном институте. Она получила заветную бумагу, которая зашвырнула её в голую степь кустанайскую, в палаточный городок, а он быстро превратился в прекрасный совхоз «Альбатрос», где она и прижилась. И была у неё куча ухажеров в совхозе. Как и в родной Жуковке. На родине малой она – красивая, высокая, белокурая и фигуристая, да к тому же, не дура совсем, была целью номер один почти для всех созревших пареньков. С одним в девятнадцать лет она, основательно подпоенная шампанским на каком-то дне рождения, закономерно упала в койку, после чего своевременно забеременела. Но паренёк быстро свалил к родственникам в Белоруссию, Леночка с рыданиями сделала аборт в жуковской больнице, но не удачно. Долго болела, хотя врачи местные её всё же вылечили. С неприятной, правда, оговоркой по поводу детей, которых она, к сожалению, иметь не будет никогда. Вот Леночка и ухватилось за путёвку в неизвестность, потому как в родном городке провинциальном жить молоденькой девчонке, которую по пьянке обрюхатили и тут же бросили, оставаться было нельзя. К ней автоматически прилеплялось клеймо шалавы, а ехать в Москву, да ещё в театральный, где нравы у парней и девчонок были совсем разнузданные, Лапикова Леночка побоялась. Родители и подружки убедительно её отговорили. И при всей красоте своей да изящной привлекательности имела Леночка такой рваный шрам на душе, который ухитрился притупить природный инстинкт и приглушил плеск гормонов. В «Альбатросе» сколько ни клеились к ней разные ухари из комбайнеров, трактористов, бывших зэков и шустрых ребятишек, сбежавших от жен и алиментов, не поддалась она никому. Теперь она боялась не аборта, а заразы какой-нибудь. В больнице перепугали. И до директора Дутова, и все последующие годы – кроме него никого больше ей и не хотелось, и не требовалось.
Дутов постоял в холле, послушал деловой щебет молодёжи и густой, бархатный голос жены Нины, да пошел в свою комнату.
Минут через пять прибежала Леночка, поцеловала его в щеку с разбега и доложила, что с десятого марта бригада уезжает в Кустанай на конкурс. Целую неделю её не будет.
– Не выдержу! – театрально воскликнул Дутов. – Сойду с ума. И будет у вас чокнутый директор. А у тебя долбанутый любовник.
– Ну, Федя! – взмахнула большими ресницами Леночка Лапикова. – Сколько прошу тебя! Любовник – обидное слово. Ты возлюбленный. Любимый.
– Иди, Ленка. Потом поболтаем. Занимайтесь пока. А я почитаю. С морозами этими почту привозят два раза в неделю.
Она снова поцеловала его небритую щеку и ушла, кокетливо изогнув ручку в прощальном жесте.
Да… – сказал Дутов, вложив в короткое слово это все воспоминания о последних двадцати пяти годах. Они прокрутились в уме его как киноплёнка при ускоренном десятикратно режиме.
***
Он родился и очень быстро вырос в древнейшем селе Горелое. Это рядом с Тамбовом прямо на речке Цна. И тридцати километров не набегает от города. Его построили на месте ещё более старинных поселений аж в тысяча шестьсот каком-то году и всегда на этой земле растили хлеб. Гореловцы были прирожденными хлеборобами, садоводами и огородниками. Все новые поколения занимались тем же, что и предыдущие. Горелое при советской власти стало зваться колхозом «Верный путь», а название воодушевляло трудящихся. Федя Дутов к земле относился как к маме родной и к двадцати пяти годам умел всё.Было это уже после войны.А вот о войне Фёдора Дутова я расскажу вам позже.Отдельно.Так вот, после войны он не просто агрономил, но для верности поступил в институт имени Мичурина
