Выпили. Закусили. Помолчали. Обдумывали каждый по-своему. Дело-то важное. Мир во всём мире. А вот, казалось бы, всем понятно это. Весь мир этого хочет. А получилось-то только в СССР.
– Я бы лично поехал помочь нашим хоть во Вьетнам, хоть в Чехословакию, – задумчиво сказал Чалый Серёга. – Только не отпустят же. Здесь дел невпроворот. Счастье себе строить – тоже не мёд глотать ложками. Много задач надо решить ещё.
Верно сказал. Все закивали головами, выпили, закурили и думать начали уже о своей Родине. Как ни жалей заграничных друзей, а Родина зовёт. Силы и душу каждого вложить просит. Ради счастья советского и процветания, ведущего к коммунизму.
Пока думали пришли Игорёк с Костомаровым. Налили им по полной и выпили они.
– Чего бузил-то вчера, а, Сергей?– ущипнул Костомарова за бок Валентин Савостьянов. – Ладно, похмелись хорошенько. Потом расскажешь. Видно, любишь Нинку свою запредельно, раз тебе крышу напрочь снесло.
– Люблю, конечно, – Костомаров выпил. Съел сало. – Любил, точнее.
– Чего это – любил? Уже не любишь? – засмеялся Игорёк Артемьев.
– А где она, чтоб любить её? – насупился Костомаров. – Сбежала от меня, сучка. Денег взяла до отвала и слиняла. Ругались мы последние месяцы. Вот и сбежала.
– А чего вам делить? Чего не жилось? – Олежка Николаев говорил и сало жевал. Потому, что пустой разговор. Никчёмный. – Всё у вас есть. Работа хорошая. А тебя вообще вон – прямой наводкой в агрономы заколачивает Ильич после смерти Петьки Стаценко.
– После смерти, да…– повторил Костомаров и сам себе налил стакан. Выпил двумя глотками. – Сейчас вот следователи приедут, да, глядишь, Нинку мою найдут. Тогда и легче станет. Пойду агрономом. А не найдут – уеду в Калугу.
Так сидели мужики до половины третьего. Мыслили. Обсуждали проблемы мировые и свои. То есть с пользой провели время. И для себя, и для страны. И не только нашей. Вот это и есть – самое дорогое в мужских посиделках. Думать не только о себе. Даже не только о Родине любимой. Но и о мире во всём Мире. Это только советским людям такое дано – мечтать о счастье всех людей на Земле. Вот в чем и радость наша, и сила благородная.
***
Девятого утром директор Данилкин , гонимый сугубо мужским рефлексом послепраздничным, поцеловал супругу Софью Максимовну в розовую нежную щёчку с девичьей ямочкой и ушел похмеляться к Мостовому Кириллу, куда сползалась вся полуживая компания весёлых и подвижных вчера до поздней ночи мужиков.
Кроме Костомарова Сергея. Его тоже приволокли из дома на опохмелку, но весёлым он вчера не был и ничего не праздновал. Его история резких и нехороших перемен в ровнотекущей до поры жизни – отдельная. Вот отдельно её и расскажу чуть позже.
Потому как сейчас – самое время посидеть в женском коллективе, обласканном и ублаженном вниманием, подарками и праздничным столом вчера. Восьмого марта. А всех женщин позвала к себе на утренник с настоями витаминных трав и лично испечёнными плюшками девятого числа, часов с одиннадцати, жена Григория Ильича, директора, Софья Максимовна. Ослушаться её никто не мог, если бы даже и захотел. Такая глупая неосторожность легко могла превратить жизнь любой представительницы прекрасной половины совхоза имени Корчагина в гору проблем. О самой пятидесятишестилетней тёте Соне никто не знал вообще ничего, кроме того, что она сама демонстрировала и сама о себе рассказывала, когда желала.
Поскольку именно она, как Чалый среди мужиков, была абсолютным лидером и авторитетом у женщин, есть смысл коротко рассказать о ней отдельно. Ведь это редкость большая, чтобы из прошлой жизни человека десятками лет никому из окружающих не было известно даже об одном единственном дне далёком. А начала она жить при советской власти уже взрослой. Фактически только с сорок пятого года закрепилась в Тернополе власть большевистская. То есть воспитана она была далеко не по-советски. Польша сделала ей и характер, и правила жизни, и одарила жесткими амбициями, горделивостью непомерной и умом хитрым. И с этими данными ей довольно просто было пристроиться и к польской власти, и к фашистской, а потом и к советской. Как ей это удавалось – странно. В душе советским человеком она так и не стала, но жила как все, только социализм не строила. Дома сидела и на улице появлялась редко. По большим праздникам. Как смогла она похоронить и глубоко закопать давнюю жизнь свою – удивительно. А тётя Соня смогла утаить даже от самого Данилкина то, как в пятидесятом году смылась она от мужа, с которым вместе ходила под следствием за мошенничество. Было у них на тот момент двое пацанов-погодков. Шестнадцать лет одному и семнадцать другому. Муж её служил капелланом в должности епископа при греко -католической церкви западноукраинского Тернополя, который на Галичине, а она пела там в хоре на клиросе.
