– Ой, да малаи ж вы мои, родненькие! – обнимала каждую Софья Максимовна и целовала в щёчку, оставляя на лице гостьи след не советской блестящей помады и аромат таких же зарубежных духов. – Садитесь за столик, дорогие мои девчоночки, пальтишки, шубки в прихожей оставляйте на вешалке. Сейчас пировать будем не хуже мужичков наших славненьких, а куда лучше. Травками настоенными насладимся с пользой да плюшечками моими рукодельными. Сама их ладненько выдумала и тесто особенное замесила.
Речь её лилась мягко и бархатно. Ласкали слух её интонации, какие обычно дарятся самым любимым родственникам. И никто уже давно не обращал внимания на непонятный акцент, оставшийся то ли от украинского языка, то ли от польского. А может и от румынского. Тётки корчагинские, жившие до целины на Украине, чуяли в ней землячку. Но без точной убежденности. А полек и румынок и не было тут сроду. Сама тётя Соня проговорилась случайно, что сама она с Урала, а вот родители привезли её туда, маленькую ещё, с Украины. Но откуда именно – по малолетству не спрашивала она. А потом они померли и следы родословные годы затоптали.
Но почему жизнь степная никак не тронула за двенадцать лет её красоты и нежности? Заканчивая свой шестой жизненный десяток она не заимела ни одной морщины на лице, шее и руках. Кожа её отсвечивала тонким внутренним розовым цветом. Бархатная на вид и на ощупь, эта кожа была как будто отобрана у шестнадцатилетней красавицы из городской богатой семьи высшего в прошлом сословия, в котором было принято существовать беззаботной бабочкой с воздушными шелковистыми крылышками, ухаживая за собой как за самым драгоценным природным созданием. Щеки её украшались девичьими ямочками, в русых волосах, всегда уложенных в незнакомую целинницам пышную прическу, не было и намёка на минимальную проседь. Одета она была всегда в разные длинные платья из неизвестной ткани, которая облегала её поразительно молодое тело, в меру поправившееся с годами и напоминавшее мягкую булочку. А фасоны платьев с кружевами да рюшечками завитыми были такие, каких местные дамы не встречали ни у актрис на фото в «Советском экране», ни в виде выкроек в журнале «Работница».
– А наливочки вишневой не приголубите по рюмочке хрустальненькой? Федюня Дутов из «Альбатроса» мне сам привез осенью вишенки мешочек. Так я наливочкой своей только миленьких мне гостей жалую. Даже Гришеньке своему не предлагаю. Потому как не гость он. Да и самогончик ему радостней, дурачку. – Софья Максимовна после слов этих залилась нежным переливчатым смехом, звонким как хрусталь, задетый ложкой.
Быстро время летело. Женщины пили травяные настои, метали увлеченно плюшки необычайно вкусные, от которых веяло ванилью. Совхозные тётки за столько лет этот запах уже забыли почти. Наливочки, конечно, приголубили не по одному разу и стало всем ещё уютнее и теплее от чувста общности женской. Особой, не на грубой основе стоящей, как у мужиков. А на тонких материях основанных. Таких, как любовь, дети, вышивание гладью и интимное занятие – гадание на картах с целью прояснить недоступные мужчинам нюансы взаимоотношений и потаенные без расклада карточного тонкие штрихи будущих хороших и плохих перемен.
Тётя Соня после четвертой рюмки принесла из другой комнаты колоду карт своих старых и верных.
– Раскинем, Оленька, на тебя, милочка моя. Видится мне, что надобно судьбинушку твою подправить маленечко. – Софья Максимовна нежно погладила Олю Николаеву, шалаву совхозную, отпетую, прямо по крутым бёдрам. И начала раскладывать карты кучками, вслепую менять часть кучек местами, переворачивать, подкладывать одну по другую. Работала сосредоточенно, шепча неслышно что-то под нос.
– Олька, а, Олька!– сказала громко с другого конца стола Нинка Завьялова из сельпо.– Ты чё, блин? Проверься поедь в город. Мож, у тебя болячка такая – бешенство матки. Ты ж только под кобелей собачьих не подкладываешься, да под трактор. Хоть трактор тоже мужик. Ты, мля, или лечись езжай. Или вон нитками суровыми заштопай прорву свою. Скоро всех наших мужиков перепробуешь, дура. А мужик, он чё? Весь на инстинктах. Перед ним, любым, растопырь ноги – он туда и ныряет, придурок. Инстинкт безграничного размножения. Внутри так у них сложено – оставить после себя побольше народа сопливого. Перед моим подол задерёшь, я тебя, сучку, окуну на МТС в бочку с дёгтем. Он тебе и дырки все позатыкает так, что хрен выковырнешь. Да вонять будешь так, что Григорий Ильич тебя в шесть секунд из совхоза вытурит. Воняй в степи. Пусть тебя волки сношают. Или сожрут. Уловила, коза?
