«Каждое утро я начинаю с завода этой пружины. Пружина — это жизнь. Нужно кушать — заводи мотор. Нужно спать — заводи. Нужно гулять, думать, ходить, хотеть — заводи. Без нашего дорогого моторчика у нас уже ничего не выходит. Но я видел тлен! Я называл мир живым трупом. Я отвергал соблазны и машины желаний. Я видел свет, но я был один. Я жаждал перемен, но у меня не было соратников. В своих мыслях я сотни раз перекраивал устройство мира, представляя его свободным от бремени страдания и фальши. В мечтах я строил города будущего, но в реальности был лишь инфантильным идеологом. Я оказался диванным революционером. Бессилие росло во мне день ото дня, а вера в мой мир иссякала, и я начал проваливаться в чёрную беспросветность. И выкарабкиваться с каждым разом становилось всё сложнее. Так, однажды я оказался жертвой собственных иллюзий, и, исчерпав последний запас духовной прочности, я вскоре будто заразился болезнью суетности всего сущего».
Дарима нажала на пустой кружочек, который тут же загорелся зелёным.
— Ну вот, — удовлетворённо отметила она, — теперь дело за малым!
Я лишь молча поразился смелости подруги. Оставивший сообщение теперь был оповещён о том, что его собираются навестить.
Мы вошли в светлую круглую комнату. Освещение, казалось, лилось равномерно и отовсюду, хотя видимого источника света нигде явно не наблюдалось. На стенах висели многочисленные рисунки животных, картины природы и виды каких-то поселений, своим бытом напоминавших уклад жизни 19-го века. В комнате ничего не было, кроме круглой кровати, на которой сейчас сидел светленький мальчик и с интересом рассматривал стоящих на пороге его дома людей. Картину завершал дежуривший у двери колёсный робот модели М-387, отличающийся симпатичной «мордашкой» и добродушным, шутливым «нравом». Он создавался специально для этого города.
— Здравствуй! — приветливо произнесла Дарима. — Мы гости в этом городе. Увидели твоё объявление, решили — почему бы не зайти? Меня зовут Дарима. А это — мой друг Минжур.
Я посмотрел на Дариму и удовлетворённо отметил, что, несмотря на несколько принуждённые интонации, выражение лица у неё было самое что ни на есть соответствующее данной ситуации, а не притворно-игривое, которое, казалось бы, следует составить в общении с больным пружинной эпидемией.
— Здравствуйте! А я — Текано!
Чистые, небесного цвета глаза мальчишки с неприкрытым любопытством изучали нас. Всё его прелестное, хотя и немного нескладное существо — светлые волосы, тонкие ручки, прямая линия плотно сжатых, ещё детских губ, — всё, казалось, вступало в мучительное, невообразимое противоречие с окружающей действительностью этого ужасного места. Казалось, мальчику бы жить да радоваться. Дарима поспешила заполнить возникшую паузу, хотя, странное дело, я не чувствовал ни малейшего напряжения. Всю дорогу сюда я только и думал с чего нам начать, но как только я увидел этого ангелочка, всё волнение куда-то улетучилось.
— Мы живём в северном полушарии и работаем в Институте Кармоведения, — начала моя спутница. Похоже, она интуитивно поняла то же, что и я: бессмысленно прикидываться случайными зеваками, заглянувшими в Механический город. Мы ездили по миру не чтобы развлечься, а в надежде ощутить свежее дуновение ветерка в своих застоявшихся представлениях.
— И, честно говоря, мы так давно никуда не выезжали, — добавил я, — что уже плохо стали представлять, что в мире творится. Совсем погрязли в своих расчётах.
— А чем занимается ваш институт? — удивлённо спросил Текано. — Что это за кармоведение такое? Оно имеет отношение к кармикам?
Мы вкратце объяснили Текано, чем занимаемся.
Тут лицо его впервые потеряло приветливое выражение, он нахмурился.
— Я знал одну семью кармиков в городе, где я жил, — сказал он. — Но мне всегда казалось, что они исповедуют что-то древнее и давно отжившее. А ваш институт, выходит, хочет придумать… ну, то есть дать людям такое подобие местных «пружин», только одну и на всю жизнь?
Вопрос, конечно, был поставлен в лоб и звучал из уст подростка, не достигшего ещё и 18-ти лет. Но отчего-то именно на такие вопросы отвечать всегда архисложно. Ведь в мире взрослых всё обтекаемо и само собой подразумевается, и, по большому счёту, можно ничего вслух не озвучивать, так как всем и так всё ясно: одна кучка поведенческих стереотипов уравновешивает другую равновеликую кучку, и вся эта шатко-валкая конструкция угловатых условностей и нелепых тождеств всех устраивает, находясь в неком скрупулёзном равновесии.
— О, — подняла голову Дарима, — сравнение просто поэтическое! И как-нибудь, если захочешь, я отвечу на все твои вопросы и расскажу о дхарме подробнее. Но пока поведай нам что-нибудь о себе и своей жизни здесь. Ты ведь хотел пообщаться, как мы поняли, и нам очень интересно выслушать тебя.
В глазах Текано мелькнула радость, он немного воспрянул.
— Я здесь уже несколько месяцев. Быть может, это не так много по сравнению с теми, кто торчит тут годами. Началось всё… Так что же, это всю жизнь надо рассказывать? — прервал он сам себя.
