Тем временем стихийные бедствия, учиненные отцом Ратмы («Да как запросто, походя», – с горечью отметил Мендельн), мало-помалу близились к завершению. Изменившаяся до неузнаваемости, вершина горы выглядела так, будто гора отрастила огромную трехпалую лапу с хищно зазубренными когтями на двух из трех пальцев. Мендельн с Ратмой стояли на кончике третьего, у внешнего его края, в каком-то шаге от пропасти глубиной в добрую тысячу футов.
Этот вопрос рвался наружу так, что жег Мендельну горло:
– Отчего мы остались живы? Ведь дело-то ясное: мы перед ним – ничто, в чем бы ты ни был уверен, отправляясь сюда! Отчего же мы живы?
– Мы перед ним, сын Диомеда, отнюдь не «ничто», – возразил древний нефалем, отряхивая плащ от земли и снега, – иначе погибли бы, даже не заметив его появления. Нет, до разговора мой дражайший отец снизошел именно из-за того, что мы – особенно брат твой – собой представляем. И уж точно не из-за меня: между нами, увы, обо всем переговорено многие сотни лет тому назад. А еще он появился здесь, любопытствуя, что за странности окружают тебя, Мендельн уль-Диомед… и славно же осрамился, не сумевши повергнуть тебя на колени!
– Не сумевши…
У Мендельна похолодело в желудке. Выходит, он смог
– Ты разве не знал? Я думал, тебе все понятно.
– А о чем это он твердил? – спросил Мендельн в поисках повода отвлечься от сего предмета. –
Ратма вмиг помрачнел.
– В двух словах не объяснить. Одно скажу: сейчас мы невдалеке от того, что крайне важно для завершения нашей борьбы… чем бы борьба эта ни завершилась. Изменить Камень Мироздания хоть в малой мере – такое должно быть под силу только подобным отцу, а, следовательно, и матери, однако твой брат именно это и совершил! Теперь Камень пульсирует по-иному, да настолько, что Инарий с трудом верит собственным чувствам, отсюда и его изумление.
Поначалу Мендельн счел это обнадеживающим, но тут же вспомнил прощальную фразу ангела. «Тогда… может статься, он подписал вам всем приговор…»
Еще раз взглянув, что сотворила с огромной горой лишь малая толика ангельского гнева, младший из Диомедовых сыновей содрогнулся.
– Ратма, а что он имел в виду напоследок?
Сын Лилит поднял кинжал повыше, словно отыскивая с его помощью нечто неведомое. Под нетерпеливым взглядом Мендельна древний нефалем повернулся кругом и спрятал неземное оружие в просторных недрах плаща.
– То, что он имел в виду, непосредственно связано с той же причиной, в силу коей мы, не сумевшие дать ему бой, как я рассчитывал – и, очевидно, ничуть в этом не нуждавшиеся, поскольку заметных мне изменений в пульс камня Инарий не внес, – все еще живы. Зачем ему утруждаться убийством пары ничтожеств, когда он, придя к заключению, к коему, на мой взгляд, и склоняется, может попросту разом уничтожить
Только тут Мендельн окончательно понял, о чем Траг’Ул с Ратмой твердили все это время.
– Выходит… выходит, ангел, скорее, решится… уничтожить наш мир целиком, чем позволит Лилит… или роду людскому… поступать не так, как он велит?
– Да, и после, в угоду собственной мании величия, отстроит его с чистого листа.
Такого могущества в руках одного-единственного разумного существа Мендельн не мог себе даже вообразить.
– И ему это…
– По силам, – отвечал Ратма, рисуя в воздухе круг.
Завершенная, окружность тут же раздалась вширь. Увидев внутри непроглядную тьму, Мендельн понял: перед ним путь в царство Траг’Ула.
– Да, сил ему на то хватит, – продолжил сын ангела, и в его голосе впервые послышалась безмерная, нечеловеческая усталость. – Сил у него в тысячу крат больше, чем нужно… не говоря уж о желании пустить их в ход…
Возникшая на троне, Лилит оставалась собою лишь краткий миг, а после укрылась под иллюзорным обликом Примаса. Долго сидела она посреди темного зала, храня гробовое молчание. Случись кому-либо увидеть в эти минуты лицо демонессы, обуревавшие ее чувства так и остались бы для свидетелей тайной за семью печатями.
Просидев так около четверти часа, она поднялась с трона и направилась к выходу из личных покоев Примаса. Караульные за дверьми, вздрогнув, встали навытяжку. Службу они несли как положено, но полагали (и ничуть в том не ошибались), что господина их внутри нет. Однако его чудесное появление никаких сомнений ни в ком не породило – ведь это, в конце концов, был
По крайней мере, на их взгляд.
Шествуя по извилистым коридорам храма, Лилит сохраняла видимость полного равнодушия. В блужданиях ее не чувствовалось ни складу ни ладу. Жрецы, стражи, послушники и прочий храмовый люд приветствовали ее появление, и каждый, казалось, старался склониться пред нею ниже, усерднее предыдущих.
