– Что будем делать? – подполз он к залегшему у края малинника Курбатову.
– Видишь, вон там, впереди, почти у опушки, кустарник?
– Вижу. Глина. Что-то вроде старого заброшенного окопа.
– Что-то вроде. Передай: короткий бросок к полуобгоревшей сосне, а дальше – ползком. И чтобы ни звука.
Его расчет оказался психологически точным. Никому из солдат, получивших приказ прочесать этот небольшой лес, и в голову не могло прийти, что диверсанты, которых им следовало обнаружить, затаились буквально у опушки, сгрудившись в старой, оставшейся, наверное, еще с начала войны, воронке. Все пространство вокруг кустарника было затоплено дождевым разливом, и его обошли, устремляясь в густоту дубрав. Тем более что с той стороны леса, со стороны деревни, уже доносились голоса и одиночные контрольные выстрелы – это другая цепь солдат двигалась им навстречу.
Отпустив их от себя метров на двести, Власевич и фон Тирбах подползли к машинам, без лишнего шума сняли копавшихся в моторе одной из них водителей и утащили их тела в противотанковый ров, пролегавший вдоль дороги и как бы разделявший вместе с ней два леса.
– А вот здесь мы передохнем и дадим бой, – первым залег на его размытом склоне Курбатов.
– Звоны святой Бригитты, зачем?! – почти взмолился Кульчицкий.
– Я ожидал этого вопроса от кого-либо из новичков – господ немецких офицеров или Бродова, – кивнул в сторону молча подчинившегося приказу полицая.
– Но у нас есть возможность уйти, – поддержал поляка капитан фон Бергер. – Лес, чуть правее – хутор, за ним – лесистые холмы…
– Вы все еще не поняли, что за люди освободили вас, господин капитан. Мы пришли в эту страну не для того, чтобы спасаться бегством. А то ведь комиссаришки и впрямь решат, что имеют дело с шайкой дезертиров. А мы, к вашему сведению, белые офицеры.
– Вы? Белые?! – не поверил Бродов. – Да неужели? Это ж откуда вы могли взяться здесь, белые?
– Вот тебе три обоймы к твоему винчестеру, – осчастливил его Власевич. – Это тебе на раскурку, остальные добудешь сам. В бою. Мы действительно белые офицеры, из армии генерала Семенова. Думаю, вам стоит знать об этом. Мы прошли через всю Сибирь. И сражаться должны, как надлежит белым офицерам. Благодарю, господин подполковник, оказывается, иногда нелишне напомнить об этом даже самому себе.
Курбатов осмотрел свое войско: четыре белогвардейских офицера, два немецких, один бывший полицай, который, как оказалось, дезертировал из штрафной роты, куда был направлен из лагеря. А в лагерь попал потому, что бежал из мест спецпоселения для бывших куркулей.
И с этой группой он шел к западным границам Единой и Неделимой, чтобы продемонстрировать Берлину, на что способны истинно русские офицеры из маньчжурской армии атамана Семенова. Интересно, приходилось ли хотя бы одному командиру командовать в эту войну подобным войском? Вряд ли.
– А ведь там, в кабинах, остались два автомата убитых шоферюг, – вдруг вспомнил Бродов. – Надо бы вернуться и взять.
– На кой черт? – молвил Власевич.
– Вы что?! – изумился штрафник. – Да здесь каждый патрон – что добавленных Богом полжизни.
– Тогда пойдем вместе, – предложил тот же Власевич. – И, пожалуй, положу-ка я в каждой кабинке по гранате с сюрпризом.
С помощью проволоки поручик привязал гранаты так, чтобы взрывы происходили при попытке открыть дверцу, и, прихватив автоматы, отошел вместе с прикрывавшим его Бродовым чуть в сторону, к придорожному холму.
Офицер, выведший солдат из леса, не сразу понял, что водители исчезли. Собрав бойцов на опушке, он повел их к машинам и, приказав садиться, рванул дверцу ближайшей из них.
Шесть автоматов и снайперская винтовка Власевича стали хорошим дополнением к тому аду, в котором метались у горящих развороченных машин солдаты-каратели.
Морского офицера и его корсиканку выживать не пришлось. Насладившись одиночеством, купанием и ласками, которые не прерывались ни на суше, ни в воде, эти двое вызывающе загорелых влюбленных поспешно оделись и уступили поле сражения без боя.
– Моя ошибка заключается в том, что в свое время не направил свои стопы в военно-морской флот, – молвил Скорцени, глядя вслед неплохо сложенному коренастому морячку, успевшему загореть так, словно он не служил здесь, а наслаждался свадебным путешествием.
– Вас, штурмбаннфюрер, обязательно направили бы в северный флот, – исключительно из вредности своей напророчествовала Фройнштаг.
Кротостью нрава она никогда не отличалась, однако Скорцени заметил, что после «расстрела» на террасе у виллы «Эмилия» характер ее стал просто-таки несносным. Все еще не могла простить столь явной измены со «смазливой итальяшкой». Хотя и измены-то, если рассудить трезво и по-мужски, никакой не было. Весь вопрос состоял в том, как заставить рассуждать по-мужски Лилию Фройнштаг. Не упоминая при этом о ритуальном «поцелуе нежной германки».
