– Вы не позволяете мне ни на минуту забыться, ни на грош пофантазировать, – добродушно заметил обер-диверсант, оставляя за собой право быть великодушным при любой ситуации. Должна же когда-нибудь Лилия оценить это. И простить. Как в свое время он простил ей страсти в бассейне, на вилле архитектора Кардьяни, когда она чуть было не растерзала бедную «смазливую итальяшку» в порыве своих лагерно-лесбиянских страстей.
А вот место Фройнштаг присмотрела удивительное. Войдя в отвоеванную бухточку, она не стала разбивать пляжный лагерь там, где нежились моряк и корсиканка, а обошла небольшую каменистую россыпь и оказалась в настоящем фьорде, хотя и обращенном своим входом на север, но залитом палящим солнцем корсиканского юга. Изумрудная трава, акварель залива, высокие скалы, ограждавшие аборигенов от любопытства и ветров.
– Теперь вы знаете, где мы соорудим свою хижину, когда война наконец завершится, – мгновенно подобрела Фройнштаг настолько, чтобы хоть чуточку смягчить приказной тон, в котором довела до сведения штурмбаннфюрера свои жизненные планы.
– Вы развеяли мои последние сомнения на этот счет, Фройнштаг.
Они появились во фьорде во цивильном: на Лилии было длинноватое, чуть ниже колен, легкое платье, Скорцени облачился в серые брюки и темно-синюю безрукавку. В таком одеянии они могли появляться где угодно, и везде их принимали бы за местных горожан.
– Своими шрамами, штурмбаннфюрер, вы сводите на нет всю нашу маскировку, – мрачно шутила Фройнштаг. Она успела расстелить небольшой коврик, которым пользовалась еще на лигурийском побережье Италии, и легла на спину, слегка поджав при этом ноги, ровно настолько, чтобы оголить икры и поиграть Скорцени на нервах. – Все равно в любом порядочном обществе вас примут за отпетого уголовника.
– Или диверсанта.
– Исключено, – критически скользнула взглядом по его лицу Лилия. – Явно не тянете. Фактура не та.
– Вот черт…
Скорцени как можно незаметнее осмотрел вершины громоздившихся вокруг их убежища утесов, полосу залива – и остался доволен тем, что все голоса доносились откуда-то из-за гребней, а единственный парус рыбацкой лодки находился настолько далеко в море, что его попросту не следовало принимать в расчет.
Убедившись, что им здесь никто не помешает, Скорцени опустился на колени у ног Лилии.
– Только не вздумайте набрасываться на меня, штурмбаннфюрер, – игриво предупредила Фройнштаг, расстегивая халат и обнажая замысловатую итальянскую кофточку для купания, соединяющую в себе бюстгальтер и верхнюю часть купальника. – Если я закричу, никто не поверит, что вы мой муж.
– Вы забыли, что рейхсфюрер призывает солдат СС к внебрачным связям. У нас это поощряется, – улыбнулся Скорцени своей чарующей «улыбкой Квазимодо».
– Ради продолжения рода, Отто, только ради продолжения рода и поддержания чистоты крови[38]. Но ведь вы, надеюсь, не собираетесь использовать меня для продолжения рода?
– Почему бы и нет? Что вас смущает?
– Да непривычно как-то.
– Ваша неопытность в этих делах меня не отталкивает. К тому же по части внебрачных связей вы явно преуспели. По-моему, это единственный приказ рейхсфюрера, который в СД выполняется с неистребимым рвением.
Скорцени осмотрел ее шею, открытую часть груди; сдерживая волнение, провел руками по едва помеченным южным загаром ногам…
– Если я и раздеваюсь, то вовсе не потому, что решила отдаться вам, штурмбаннфюрер, – предупредила его Лилия, окончательно сбрасывая халат и принимаясь за юбку. Трусики у нее были из той же ткани, что и кофточка-бюстгальтер, и выглядела она в этом купальном костюмчике весьма экстравагантно. Как-никак, Скорцени привык к черной строгости ее эсэсовского мундира, под которым все было точно таким же строгим и неприступным. В этом итальянском купальнике она представала перед ним в облике взбалмошной девицы из предместья.
Улегшись рядом с Лилией, Скорцени несколько минут молча любовался ее красотой, а Фройнштаг, с хитроватой улыбкой шаловливого ребенка, следила за каждым его взглядом, каждым движением, то и дело перехватывая привычно блуждающую по всему ее телу руку мужчины.
Как можно нежнее обхватив ладонями разгоревшиеся щеки Лилии, Скорцени приподнял ее голову и нежно целовал в губы, подбородок, шею… Лилия не сопротивлялась, наоборот, тянулась к нему и, закрыв глаза, улыбалась каким-то своим, только ей понятным и доступным мыслям и чувствам.
– Нет, Скорцени, – все же возобладал в ней дух противоречия, как только штурмбаннфюрер немного угомонился, – тому, что вы, отпетый грубиян, можете оказаться моим любовником, – тоже никто не поверит. У вас почти не осталось никаких шансов на успех, штурмбаннфюрер.
– Никаких, дьявол меня расстреляй, – легкомысленно согласился Отто, ложась рядом с девушкой на краешек подстилки. Это была поза преданного хозяйке сторожевого пса. – Вам не кажется, что у нас и любовь получается какой-то гестаповско-эсэсовской, а, Фройнштаг?
– Такой она и должна быть. Наша любовь должна являться миру такой, какими являемся мы сами и какой сотворяем ее, – ни лучше, ни хуже.
