Скорцени и Боргезе еще раз обратились за советом к вину. Но в этот раз оно оказалось плохим советчиком. Впрочем, оба прекрасно понимали, что фон Браун прав. Они-то, рыцари сатаны, создавать не создают, а только разрушают. Поэтому им легче смириться с тем, что, если так пойдет и дальше, возможно, через год от Европы останутся лишь огромные руины. Континент руин. А Браун и его люди создают. Им с такой перспективой сжиться труднее.
– Господин фон Браун, – воспользовался Скорцени сухим официальным языком, – как один из руководителей службы безопасности, могу заверить, что лично я и мои люди позаботимся о том, чтобы и после войны вы смогли спокойно разрабатывать свои технические идеи. И для нас, при всем нашем патриотизме, не столь важно, где именно это будет происходить: в Берлине, Риме, Лондоне… Куда важнее, чтобы ваши разработки не достались коммунистам.
– Вот-вот, – оживился фон Браун. – Это было бы непростительной оплошностью всего западного мира, если бы наши конструкторы и их разработки оказались во власти НКВД и стали служить коммунистической экспансии.
– И все же какую страну вы считаете предпочтительнее других? – поинтересовался Боргезе.
– Увы, не Италию.
– Мои патриотические чувства это не задевает. Вечному Риму трудно претендовать на роль технического Вавилона.
– Соперничая при этом со Штатами, – добавил Скорцени.
– Вот вам ответ, – оживленно поддержал его конструктор. – Только американцы способны реализовать замыслы, которые могут быть развиты на основании наших разработок. Что касается Германии, то боюсь, что после капитуляции она в состоянии будет технически переварить хотя бы часть наших проектов не раньше, чем лет через десять. А это, увы, – потерянное время.
Скорцени и Боргезе помолчали. Они понимали, что для подобных заявлений фон Брауну понадобилось определенное мужество. Конструктор прекрасно знал, сколько идей погибло в гестаповских концлагерях. Вместе с их носителями.
– Мы не можем пока что давать вам какие-то определенные гарантии, господин Штрайдер, – вспомнил вдруг о псевдониме конструктора Скорцени. – Кроме одной: будем помнить о ваших научных поисках как о достойном будущем Германии.
– Хотелось бы надеяться, что вы не забудете обо мне и после войны, – чуть ли не заискивающе молвил известный ученый.
«Как же мы приучили своих гениев кланяться и становиться на колени перед каждым мундиром! – подумал Скорцени, чувствуя, что неприязнь к фон Брауну сливается с чувством жалости и досады. – Еще долго после войны они не смогут распрямить спины, очень долго».
– Не слишком ли рано вы запаниковали? – непонятно на что вдруг разозлился он. То ли на фон Брауна, то ли на свой, тот самый, мундир.
– Сото, – позвал Семенов, как только подполковник Имоти попрощался с ним.
Японка, которая находилась в прихожей, неслышно приблизилась к дверной занавеси и, отвернув кончик, виновато заглянула в комнату. Было в ее выходке что-то настолько ребячье, что генерал поневоле усмехнулся.
– Тебе никогда не хотелось уехать со мной в Харбин?
– И-никогда.
– И-это ж и-почему ж? – явно передразнил ее атаман. Ясно, что не хотелось. Но хоть бы соврала для приличия.
Сото все еще стояла, опершись плечом о дверной косяк и придерживая занавеску подбородком. Рожица ее при этом была подчеркнуто серьезной, а потому казалась откровенно шкодливой.
– И-мне и-сдесь халасо. Тебе пльоха?
– Зайди сюда, сядь рядом и прекрати эти подворотные бирюльки.
Сото покорно оставила свое убежище, приблизилась к столику и, по-восточному окрестив ноги, опустилась на циновку. В ее глазах вырисовывалась истинно собачья покорность.
«А ведь залетно играет, паршивка узкоглазая, – вынужден был признать Семенов. – За-лет-но… Вышколили. А ты чего хотел, чтобы к тебе уличную подослали? Прими и смирись. Тем более, что с таким привеском и смириться нетрудно».
– Значит, так: ты поедешь со мной в Харбин. Будешь числиться секретаршей и переводчицей.
– У вас и-есть и-переводчик, генерал.
– Отныне будешь ты. Заодно попытаешься охранять меня, – Семенов попробовал свести это предложение к шутке, однако Сото восприняла его всерьез.
– Охранять, да? А Фротов?
– У тебя это будет получаться лучше, чем у Фротова.
– И-лучсе, да! Вы будете собирать деньги, да?
– Какие еще деньги?
– Когда вашу армию разобьют, вы сможете уехать вместе со мной в Японию. Вам нужно будет многа денег.
По тому, сколь старательно, почти без акцента и сюсюканья, произнесла все это Сото, атаман определил, что фразу японка выучила, буквально вызубрила. Но сочинила ее не она, авторы остались в штабе Квантунской.
