Вначале все шло мирно и привычно. Пока выступали активисты, которым давал слово Орош, префект откровенно зевал, а Бэрбуца потягивался и все время протирал свои темные очки. Ни того, ни другого не трогали речи активистов, рассказывающих о трудностях, с которыми они столкнулись в селах уезда. Бушулянга явно не интересовался тем, что происходило в уезде. С начала избирательной кампании было убито уже несколько коммунистов. Ну и что тут особенного? Бушулянгу этим не запугаешь. Он уже не раз был префектом и не раз встречался с сопротивлением во время выборов. По его мнению, в Румынии ни одни выборы не обходились без убийств. Такова традиция, таковы местные нравы — изменить это за короткий срок невозможно. И остальные трудности, с которыми мы сталкиваемся в уезде Телиу, ему тоже хорошо знакомы. Он единственный человек, который знает уезд как свои пять пальцев. Если бы партия доверила ему предвыборную кампанию и никто больше не вмешивался бы в эти дела, все закончилось бы как нельзя лучше. Все голоса получил бы наш список. Но… почему-то ему навязали Ороша и всю партийную организацию. А это только осложнило дело…
Можно было поручиться, что примерно таков был ход мыслей Бушулянги, по крайней мере именно эти мысли он в той или иной форме высказывал всем, кто хотел его слушать. Вдруг он вскинул голову и внимательно посмотрел на оратора, упомянувшего его имя. На трибуне стоял молодой человек с изможденным лицом и необыкновенно живым взглядом, одетый в рваную телогрейку. Молодой оратор говорил:
— Товарищ префект Бушулянга всегда ночует у монахинь… Приезжая к нам, в Извоаре, префект останавливается в женском монастыре. Насчет этого идут нехорошие толки. Наши крестьяне говорят, что товарищ Бушулянга поступал точно так же и до войны, когда его назначали префектом буржуазные партии. Люди не собираются судить Бушулянгу за его прошлое, они полагают, что партия все взвесила, когда снова сделала Бушулянгу префектом. И все же крестьяне из нашего села — как коммунисты, так и беспартийные — просили меня передать их просьбу: товарищу Бушулянге следует изменить свое поведение. И не давать повода селянам вспоминать старую поговорку о волке в овечьей шкуре… Простите меня за слово «волк», товарищ Бушулянга, но именно оно упоминается в поговорке; я ведь не могу изменить поговорку.
Бушулянга вскочил. Он даже не попросил слова у председательствующего и сразу же перешел на крик:
— Кто ты такой, чтобы обсуждать мое поведение? Как ты смеешь вмешиваться в мою личную жизнь? Кто дал тебе право клеветать на меня с трибуны?
Товарищ Орош постучал карандашом по столу и сказал:
— Товарищ Бушулянга, успокойтесь. Вы же не просили слова. И я вам его не давал. Не нарушайте порядок.
Но Бушулянга не сдавался. Он продолжал что-то кричать, хотя слов уже никто не разбирал, потому что он задыхался от негодования. В ответ на крики префекта в зале послышались смешки. Потом встал один из Гынжей, уже немолодой человек с белой бородкой, но густыми и все еще черными бровями, и сказал:
— Прошу прощения, товарищ секретарь, я тоже не брал слова. Но мне все же хочется сказать о монахинях из Извоаре. Поэтому я и прошу слова. То есть, не только я, но все Гынжи просят слова. Все Гынжи в этом зале просят слова. И не только они. Запишите и моего брата Ифтодия Гынжа, его вчера убили в лесу сектанты: я буду говорить от своего имени, а потом скажу несколько слов и за него, за убитого и еще не похороненного. Запишите и товарища Мардаре, примаря из Блажини, которого тоже убили…
В зале воцарилась мертвая тишина. Все сидели в оцепенении, даже Бушулянга притих и снова сел за стол, взял своими толстыми пальцами кувшин с водой, налил стакан и выпил до дна. Лику Орош заглянул в список и вызвал очередного оратора. Это был худой, сухонький человек средних лет в старом плаще, туго подпоясанном кожаным ремнем. Лицо его горело, как будто он был на ветру, во взгляде была какая-то сдержанная, но грозная сила.
— Товарищи, — начал он громко и горячо, — вы все меня знаете, я Добре Добре… По моим сведениям, товарищи Бушулянга и Бэрбуца вчера побывали в Темею, они ездили туда рано утром на машине префектуры. Там они совещались с примарем и еще кое с кем. Разговор состоялся у примаря на дому, и в нем принял также участие тамошний батюшка Гиок. А говорили они все об одном: как помешать нам победить на выборах… Как же это понимать, товарищи? Префект Бушулянга — наш префект, поставленный нашим правительством. А выходит, что он за других старается? Товарищ Бэрбуца прибыл сюда от нашей партии, а на поверку получается, что он представляет интересы буржуев?
Из зала кто-то крикнул:
— Можно задать вопрос?
— Можно, — сказал Орош.
— Откуда товарищу Добре Добре известно то, что он сейчас сказал? Это же тяжелое обвинение… Нужны доказательства!
Добре Добре ответил:
