— За что? Скажите, объясните мне — за что? Почему? Кому нужно было преступление? Кому оно принесло пользу? Какую пользу? Скажите! Объясните!.. Нет, вы ничего не скажете. И ничего не объясните. Вы такие же, как все. Вас это не коснулось, и вы будете молчать. Вы трусы, трусы… Мне холодно! Почему-то мне ужасно холодно…
Шопрон закрыл окно, взял доктора за руку и, как ребенка, усадил в кресло. Доктор затих. Это была истерика, она не могла продолжаться долго.
— Успокойся, дорогой, — говорил Шопрон. — Успокойся, ради бога тише! Ведь за стеной — соседи. Рядом с моей квартирой есть еще другие квартиры. Если ты будешь кричать, тебе же будет хуже. Довольно. Ничего больше не рассказывай. Мы больше не желаем слушать…
Доктор Шпигель успокоился. Он смотрел то на Шопрона, то на меня удивленными, затравленными глазами. Ему не верилось, что мы не хотим больше слушать. Потом он вдруг расплакался. Тихо всхлипывая, он размазывал руками слезы по лицу, как ребенок.
— Я ведь не для вас рассказывал, — сказал он. — В сущности, я рассказывал самому себе… Мне казалось, что от этого станет легче. Человек должен выговориться. Человек не может таить в себе весь этот ужас. Сердце не выдержит…
— Нам тоже не пережить эту ужасную войну…
Шопрон усмехнулся:
— Я-то все равно ее не переживу. Когда наступит мир, меня уже не будет. По правде говоря, мне не очень-то и хочется дожить до этого вашего мира. Он будет таким же непрочным, как и все предыдущие. Каждый мир таит в себе зародыш новой войны…
Многие думали тогда так, как Шопрон. Но я был оптимистом и продолжал верить в мир, в новый, справедливый порядок вещей.
Доктор Шпигель забыл о нашей просьбе и стал продолжать свой жуткий рассказ:
— Из Ясс до Калараша нас везли неделю. Без еды. Без питья… А в те дни стояла ужасная жара. Представляете? В Яссах запихали по сотне человек в каждый вагон. А в Калараше, когда вагоны открыли, оказалось — из ста остались живы лишь пять или шесть человек. — Он вдруг снова перешел на крик: — За что? Ответьте мне, если вы люди: за что? Зачем понадобилось совершать все эти преступления? Кому они принесли пользу?
Шопрон снова попытался его успокоить:
— Прекрати! Сейчас же возьми себя в руки!..
Опасаясь, как бы доктора не услышали соседи, Шопрон включил радиоприемник. Это был единственный способ заглушить его истерику. Модное в том году «Трио Бэлуца» исполняло новую песенку:
Радио орало на полную мощность. Под его вопли доктор Шпигель закончил свой рассказ:
— В Калараше нас повезли в лагерь. Но мне удалось из него бежать. Помогли простые солдаты… И я стал пробираться в Бухарест. Я был в каких-то лохмотьях, босой… Однажды меня догнала какая-то деревенская повозка, которой правил крестьянин в высокой кушме. Он остановился и, оглядев меня с ног до головы, спросил: «Ты бежал из лагеря, иудей?» — «Да, — ответил я. — Мне удалось бежать из лагеря». — «Садись в мою повозку. Я везу арбузы в Бухарест. Когда будем проезжать по селам, ты ляжешь на арбузы и я накрою тебя сеном. А сверху наброшу старое одеяло. Садись».
ROZA
Я понял, как мало еще знал Лику Ороша, когда увидел, что он улыбается. Казалось, он не находил ничего странного в том, что генеральный инспектор министерства внутренних дел горячо интересуется судьбой братьев Чиорану. Он попросил инспектора, а также сопровождавших его лиц присесть и даже извинился перед ними, что не может пригласить их позавтракать.
— Вам, наверно, известно, — сказал Орош, — что наш уезд очень пострадал от засухи. Столовая уездного комитета партии, как, впрочем, и все остальные столовые города, очень плохо снабжается. Так что уж вы извините великодушно…
— Не надо оправдываться, — сказал Бушулянга. — Мы ведь уже позавтракали. Об этом позаботилась моя супруга. Ее система снабжения не зависит от засухи и других стихийных бедствий и действует безотказно.
Мосорел Бэрбуца поторопился подтвердить слова Бушулянги.
— Отличная хозяйка! Должен честно признаться, что в моем доме дела обстоят несколько иначе. Моя жена была всю жизнь занята политикой, она скиталась по тюрьмам и почти забыла, как ведется хозяйство.
Поскольку наши гости, очевидно, были совсем лишены чувства юмора, Орош подхватил слова Мосорела Бэрбуцы и сказал с самым серьезным видом:
— Да, да, таковы все старые каторжане. Мы все немного не от мира сего.
— Совершенно верно, — немедленно подтвердил Бэрбуца. — Вы и теперь живете, как в годы подполья, продолжая витать в облаках. Вы мало спите и плохо питаетесь, как будто вы не от мира сего…
Спокойно выслушав всю эту чепуху, Лику Орош перешел к делу. Он спросил инспектора, прибывшего из Бухареста, давно ли тот знаком с братьями Чиорану.
