— А откуда тебе известно, куда мы собрались? — спросил Орош.
— Мне ничего не известно, — ответил молодой Гынж. — Но я ведь знаю, что происходит в уезде. Куда бы вы ни поехали, лучше ехать вчетвером, чем втроем…
— Ладно, садись, — сказал Орош.
Мы выехали из города, и тут выяснилось, что наш водитель сам родом из Телиу и хорошо знает уезд, так что нам не нужно было показывать ему дорогу.
…Машина неслась по шоссе, разбрасывая брызги грязи. Было холодно, сыро, темно от тучи. Наши шапки и пальто скоро намокли, несмотря на брезентовый кузов машины. Мы с Орошем инстинктивно прижались друг к другу, чтобы согреться. Я закурил. От холода руки мои посинели…
Мы долго ехали молча. Потом понемногу разговорились.
— Мне понравилась теория Бэрбуцы, — сказал Орош. — Виноват Антонеску. Самое большее, оба Антонеску виноваты. Только они двое. А все остальные — невинные овечки. Так что в нашей стране все люди, абсолютно все — хорошие, честные и добрые граждане. Как братья Чиорану, например. Они ведь тоже люди с чистой совестью…
Мы разговорились о людях, правивших раньше, страной. О политических деятелях тридцатых и сороковых годов. Потом заговорили о генерале Антонеску. Орош спросил:
— Ты видел его? Ты ведь был журналистом. Наверное, знал этого генерала?
— От личного знакомства с ним бог меня избавил, — сказал я. — Но я видел его дважды. И как ни странно, оба раза в зале суда, и оба раза он сидел на скамье подсудимых.
— Два раза? — переспросил Орош. — Почему же два? Я знаю только об одном процессе Антонеску: его судил Народный трибунал за военные преступления и приговорил к смертной казни…
— У него был еще один процесс. В 1934 или 1935 году. Я уже сейчас точно не помню…
— Тоже политический?
— Нет… Тогда было другое…
В те годы я был начинающим журналистом и целиком находился во власти тех совершенно особых переживаний, которые испытывают все молодые люди, чье имя уже мелькает в печати.
С утра до вечера, а иногда и по ночам я метался по городу в поисках материала для своей газеты. Тогда читатели бухарестских газет требовали каждый день сенсационных новостей, и все редакции соревновались в поисках сенсаций.
— Где нам взять столько сенсаций? — спрашивали мы у своего редакционного начальства.
— Где хотите! — отвечал секретарь моей газеты. — Если ничего не происходит — придумывайте, изобретайте… Придумайте какую-нибудь войну, где-нибудь подальше, скажем в Латинской Америке. Сообщите о появлении какой-нибудь кометы. Сделайте так, чтобы в Черном море или на Дунае появилось какое-нибудь чудовище.
Лично мне казалось, что уже невозможно придумать ничего нового, тем более что все слова, которыми мы пользовались, давно уже стерлись и потускнели от частого употребления. Каждый день мы делали вид, что критикуем правительство, но это уже никого не волновало. Меньше всех беспокоилось об этом само правительство. У меня создалось впечатление, что не только мы, репортеры, но и читатели устали. И вот когда в Мюнхене произошло восстание гитлеровских штурмовиков под руководством Рема, это на несколько дней оживило страницу с последними известиями. Прибытие Адольфа Гитлера в Мюнхен и расправа, которую он учинил над бывшими сообщниками, убийство Рема, обвиненного в гомосексуализме, — все это могло дать богатый материал для сенсационных очерков. Но для этого нужно было съездить в Мюнхен. И вот я явился в германское посольство с паспортом в руках и попросил визу для въезда в Германию.
— Нечего вам делать в Германии, — сказал секретарь посольства. — Вы автор очерков, направленных против национал-социализма. Ваше отношение к фюреру нас тоже не устраивает. Словом, ваши статьи не доставляют нам никакого удовольствия.
— А я ведь их пишу не для того, чтобы доставить вам удовольствие…
Итак, пришлось мне писать свои репортажи о событиях в Германии, не покидая бухарестской редакции и не располагая никакой другой информацией, кроме той, которую передавали западные телеграфные агентства. А полагаться на такую информацию было рискованно. В те годы на Западе очень многие благодушно относились к Гитлеру и занимались дезинформацией. В печать, правда, уже просочились сведения о нацистских концентрационных лагерях, но далеко не все в это верили. Не было доказательств. Многие, очень многие еще не понимали, что такое фашизм. Были, конечно, и люди, которые все понимали.
— Вы думаете, что Гитлер не удержится у власти?
— Да, Гитлер потерпит поражение. Но произойдет это нескоро. До того как гитлеризм потерпит поражение у себя на родине, он развяжет войну и причинит большие беды другим, народам. Гитлеризм рухнет только в результате военного поражения…
— Германия будет воевать? Это преувеличение. Вы смотрите на будущее слишком мрачно. Все еще обойдется…
Я принадлежал к тем людям, которым казалось, что доказательства уже есть. Но многие нам не верили:
